home
user-header
Эту историю мне рассказала одна женщина. Надеюсь, я ответила на ее вопрос. Знаю, она обязательно прочитает. Главное - Любовь.
31 января 2018 г., 23:42 817

                                                                                      Главное - Любовь

            Мне всегда было интересно. А имеем ли мы право осуждать близких людей? Что бы они ни сделали, как бы ни поступили. Разве можем мы поставить себя в полной мере в их обстоятельства? Можем ли понять, до какой черты им пришлось дойти, чтобы принять такое решение. А самое главное – был ли в тот момент кто-то рядом…

            Далекий шестьдесят третий год. Почти  двадцать лет без войны. За эти годы страна выправилась, воспряла, радостно кипела новыми стройками, звенела на все голоса комсомольскими путевками в новую жизнь. В общем, росла и ширилась. Скромная девочка Тоня, ясноглазая, с застенчивой улыбкой и пшеничной косой до пояса тряслась в поезде по комсомольской путевке на целину. Радостно ей было на душе. Просторно. Смотрела она в окно и не переставала удивляться просторам своей страны. Казалось, каждая пролетающая за окном березка, каждая сосенка  были ей родными, знакомыми до боли, до судороги в сердце. Ехала Тоня, прижимая ногами свой хилый чемоданчик, в котором было-то пара белья, зачитанный до стертости томик Есенина, зеркальце, полотенце да зубной порошок. Ну и еще одна ценность, конечно, имелась. Огрызок черного карандаша для бровей, оторванного Валькой буквально с кровью для подруги в далекую дорогу. Тетя Маша завернула в чистую тряпицу зажаренную курицу, чтобы Тонечка не голодала в поезде. Тетя Маша воспитывала ее с ранних лет, как родителей не стало. Погибли в войну. Всей деревней. А Тоню мать в лесу спрятала и наказала целый день не вылазить. Тоня послушно отсидела день под завесными еловыми ветками, и вечером пошла в деревню. Домой. Вместо изб - дымящиеся пепелища, на улицах никого, и только ветер гонял по деревенским улицам немецкие листовки. Присела она возле обугленных балок своего дома да там и заснула. А утром ее нашла наша пехота, замерзшую, голодную. Выяснили, что «есть тетя Мася, которая в Гречихисе живет». Недалеко. Отправили девчушку в сопровождении до тети Маши. Так Тоня и осталась с теткой. Тетка ее любила, но держала в строгости. Да и откуда в послевоенной деревне излишкам взяться? Но Тоньку в школу заставляла ходить, всю домашнюю работу беря на себя. А когда племянница техникум агрономический окончила, прослезилась, глядя на фотографию Ефима и Ефросиньи, зятя и сестры, сняла с ушей золотые капельки, подаренные покойным мужем, и вложила их в худую Тонькину ладошку. На счастье.  


            И вот тряслась Тонька в поезде, ехала в неизвестность, но не печалилась. Потому что ждет ее впереди хорошая и интересная жизнь. Всплакнула, конечно, вспомнив тетю Машу. Но картинки за окном такие радостные были и столько всего обещали неизвестного и манящего, что грусть быстро прошла. Тем более, что подсел к Тоне парень, веселый и балагуристый. Оказалось, тоже по путевке и тоже в Ново-Кочердык, на целину. Тоня обрадовалась, хоть не так одиноко будет. Ленька не замолкал ни на минуту. Голубой глаз горел огнем, русый чуб рассыпался соломкой по лбу, молодые ядреные мышцы ходуном ходили под клетчатой застиранной рубашкой. Тоня украдкой взглядывала на него, любовалась этой молодой силой и задором. На станции сошли вместе, Ленька легко подхватил Тонин чемоданчик, и они почти рука об руку поспешили до темноты в село устраиваться на ночлег. Успели на комсомольский пункт, когда секретарь ячейки уже вешал на дверь замок. Определил их на ночь в свою избу, где временно квартировал. Хозяйка, крепкая молодайка с карими смешливыми глазами и белозубой улыбкой, принесла им молока и по куску серого ржаного хлеба. Потом все улеглись, и все до утра затихло. На селе рано спать ложатся. Силы и огонь берегут. Электричество в семь вечера отключали. А свечки в сельпо редко завозили. В девять вечера ложились, в шесть утра вставали. Живности корма задать, коров подоить успеть, семью накормить, печь истопить. Уже и на работу пора.

            Тоня рано проснулась. Отдохнувшая, с чувством чего-то радостного на душе. Вспомнила – Ленька! И так светло и улыбчиво стало на душе от этой мысли. Приглянулся ей парень. Да и она чувствовала, что понравилась ему. Натянув одеяло до подбородка, крепко зажмурилась от удовольствия, сладко потянулась до хруста в костях, и соскочила с кровати. Новый день. Первый день новой жизни. Легкое платьишко, белые носочки по моде, газовая косынка на плечи, и Тоня помчалась на стан, провожаемая насмешливо-ласковым взглядом хозяйки. Городская пичужка, в носочках. Какие уж тут носочки? Пыль да земля голая вокруг. А Тоня, не оглянувшись, побежала легкой походкой навстречу этой новой жизни. Или Леньке навстречу? Утром его не видела, раньше ушел. А в стане веселая суматоха, шутки, крики. Бригадиры наряды раздают. Насилу Тонька нашла начальников. Молодой человек, забавный своей серьезностью, в круглых очечках, просмотрел Тонину путевку и отправил  ее временно на кухню. Земля еще не вспахана. Какие агрономы?! А ей было все равно. Главное – она нужна здесь. Да и Леньку будет видеть три раза в день. Его в мотористы определили. Вскоре неразбериха и веселый ералаш рассосались. Все свои наряды получили. Кто отправился бревна для строительства жилых бараков обтесывать, кто-то полез в трактор, кого-то снарядили за продуктами. Тоня еще побродила немного по стану в поисках Леньки и пошла искать место своего предписания. Кухня представляла собой деревянный навес с двумя наскоро сложенными  печками и полками для кухонной утвари. Чуть поодаль поставили длинные столы, накрыли их  голубой клеенкой. На каждом столе в банке букет из клевера и ромашек да графин с теплой водой. Надежда, высокая, рыжеволосая повариха, приняла Тоню, как родную, причитая, что одна она не управляется и что работы – валом. Тоня надела халат, подвязала передник, газовую косынку намотала на косы и принялась чистить картошку. На обед нужно было вычистить почти треть куля. Через час заломило спину. Потом на большом пальце появился мозолистый водяной волдырь, под ногти въелась чернота. Но Тоня не унывала, морщась, разгибала затекшее тело и думала, что на обед Ленька обязательно придет.

             На обед слетелись голодные, чумазые целинники. Наскоро помыв руки, уселись за столы, склонились над алюминиевыми мисками со щами, и только стук ложек раздавался над станом несколько минут. Тоня сразу заприметила Леньку, отложила ему кусок мяса пожирнее, а потом ласково глядела, как ходили желваки на скулах, когда он аппетитно  и с каким-то щенячьим азартом хлебал из тарелки. Почувствовав взгляд, Ленька оторвался от тарелки. Тоня зарделась, столько восхищения и удивления было в его глазах. Вечером немного прогулялись вокруг стана. Он читал наизусть любимого ею Есенина, она тихо млела, проваливаясь в приятную, но пугающую истому. А в воскресенье был выходной. Девчачий батальон шел после обеда направо от речных кустов, мальчишки налево. Девчонки старательно намыливали пропыленное за неделю белье, мяли его, прополаскивали в воде, развешивали на ветках и  потом с визгом прыгали в воду, смывая недельную пыль и усталость. Тоня плавать умела, заплыла почти на середину и замерла, раскинув руки и плавно покачиваясь на волнах. Хорошо! Вода обнимала, давала ощущение покоя и свободы. Ни о чем не думалось. Просто хорошо. Вдруг рядом услышала всплеск, испуганно вскинулась и увидела довольное, улыбающееся лицо Леньки рядом. Застеснялась своего застиранного, зашитого-перешитого лифчика. А Ленька и не смотрел даже. Вместе покачались на волнах, вместе доплыли до берега. А их уже потеряли, суматошно бегали по берегу, вглядываясь в речную даль. Они договорились погулять вечером, разошлись недовольные, что пришлось расстаться, но с надеждой на вечер. Ленька за ней зашел в барак, и они пошли в ромашковые поля, взявшись за руки. Вечер был душный, знойный. Облака черными кучами роились в небе, обещая грозу. Дождь застал их далеко от бараков. Неистовый, стегая тугими струями, он загнал их в густоту леса. Пристроились под пушистым кустом акации, тесно прижавшись друг к другу. Тепло их тел, близость дыхания, растворили последние остатки страха перед неизбежным и самым великим таинством на земле…

            Часа через два дождь кончился, и они побежали в стан, промокшие, но счастливые до дрожи в коленях, счастливые каждой жилкой, упиваясь каждым поцелуем, вдыхая знакомые запахи лета и своих тел. Каждое воскресенье они, хранимые лесом от посторонних глаз, встречались до конца лета. На стане над ними подшучивали по-доброму, отводили глаза в сторону, когда Тоня взвивалась птицей Леньке на шею. Поговаривали о первой комсомольской целинной свадьбе, Тоня смущалась, Ленька отшучивался. Когда зелень подернулась желтизной, а вода в реке под серым небом стала свинцо-тяжелой, Тоня поняла, что беременна. Сначала удивилась, поделилась с Надей. Надя заполошила руками и потащила ее к фельдшеру в село. Подтвердилось. Примерно десять недель. От фельдшера Тоня вышла растерянной, но счастливой, не слушала повариху, которая восторженно причитала, бережно поддерживая Тоню за плечо. Надо срочно сказать Леньке. И стыдно, и радостно, и еще куча разных чувств разрывали Тонино сердце. Кое-как отделавшись от Нади, побежала искать Леньку. Нашла. И стыдливо опуская глаза, тревожась чему-то, рассказала новость. Ленька глаза выпучил, заломил руки за шею и нервно зашагал по дощатому настилу. Пять шагов туда, пять обратно. Тоня считала, со страхом глядя на него. Ей стало страшно. Очень страшно. А Ленька сказал, что уже завербовался на Север и искал случая с ней поговорить. Там деньги хорошие предлагали, общежитие. А Тоня потом к нему приедет. Ну, когда он устроится. А ребенок сейчас ни к чему. Они еще молодые, еще все будет. Он успокаивал Тоню, которая слушала его не слыша. День почернел. Небо тоже стало черным, еще минуту назад синевшее последней предосенней бирюзой. Молча дождалась конца его слов, молча побрела к баракам, волоча по пожелтевшей траве газовую косынку…

            Через три дня Ленька уехал. Провожать его Тоня не пошла. А он и не заглянул проститься. Избавиться от ребенка она побоялась, срок слишком рискованный был. От Леньки было два письма, что в них – никто не знал. Тоня сжигала их в печке, помешивая кашу или кроша картошку в борщ. Больше письма не приходили… Так и доходила до родов в поварихах, тихая, молчаливая, кутая лицо по самые глаза в ситцевый темный платок. От стыда. Ребята не докучали, понимали состояние. Надя по вечерам, одолжив в селе швейную машинку, строчила распашонки и подгузники. Тоня безучастно смотрела на приданое, шитое от всей души и с любовью, ни разу не заинтересовавшись, не прикоснувшись к кукольным рубашкам. Пришло время. Корчившуюся от боли, со стиснутыми зубами, Тоню увезли в райцентр. Родилась прекрасная, здоровая девочка. Кормить ее Тоня отказалась. А через два дня написала отказ от ребенка…

                        Вернувшись в стан, Тоня, не отвечая на распросы, собрала вещи и уехала, никому не сказав куда. Несколько лет пролетели в постоянных разъездах по стройкам страны, пока Тоня не попала в Якутию. Суровый край, с морозами и удивительно красивой природой принял ее. Здесь она и осела. С тетей Машей давно потеряла связь, даже не знала, жива ли та еще. Прошлая жизнь ее больше не заботила, не подкидывала воспоминаний, и не было желания даже навестить могилку родителей. Здесь она вышла замуж. Официально, со свадьбой, подарками и родней мужа. Через год родила дочь. Казалось бы, жизнь наладилась. Но съедал ее изнутри огонь какой-то, не давал жизни спокойной, сны посылал мутные, тягучие, в которых отчетливо слышался детский плач. Тоня не находила себе места. Пробовала, было, искать брошенную дочь. Но желание быстро притупилось. Как бы она мужу объяснила? А донечка подрастала, радуя своей смышленостью и детской любовью. Но не лежала у Тони к ней душа. Словно и не ее дочь это была. Муж работал вахтовиком, и часто Тоня оставалась с дочерью одна. Однажды купила вина себе вечером. Уложив Леночку, выпила всю бутылку, и вдруг завыла. В полный голос. Без слез. Слез не было, а она так хотела, чтобы их спасительный поток хоть немного облегчил душу. Леночка испуганно вскинулась в кроватке, скуксила рот и пошлепала к Тоне, на ходу роняя слезы поддержки и сочувствия. Тоня прижала к животу ее теплую, родную головку и завыла еще громче. Потом примолкла, оттолкнула от себя дочь, оделась, не обращая внимания на плач Леночки, и пошла в магазин. С этого вечера Тоня ежедневно покупала вино или водку, вечером, еле дождавшись, когда дочь уснет, усаживалась на полу в углу и пыталась забыть. Спала уже без снов. Леночка стала ее раздражать. В ней она видела, наверно, ту, другую, первую. Отторгнутую, брошенную…

            При Сергее Тоня вела себя нормально. Выпивала реже, старалась быть веселой и доброй к дочери, придумывала ужины, чтобы удивить мужа. Но только Сергей уходил в рейс, все продолжалось. Нет, она не заводила компаний, не водила в дом людей. Она просто тихо пила вечерами. Дочь старалась не беспокоить ее в такие дни. Не присаживалась рядом, опасаясь довольно болезненного тычка по голове. Не пыталась поговорить. Вообще ничего не пыталась. Знала, что бы она не сделала, мама будет недовольна… А Тоня уже и не заметила, как потеряла ту грань, которая могла еще ей помочь контролировать себя. Как в бреду, прошли похороны Сергея. Провалился под лед вместе с машиной, погнался за большой деньгой для семьи. Она мало что помнила из тех событий. Огромная яма, мерзлая земля, бархатный гроб. Хорошо хоть налили водки. Лена была рядом. Поддерживала мать, совала бутерброд заесть поминальный горький глоток. Мало налили. Разве один глоток согреет. Разве сотрет воспоминания.

            После смерти мужа Тоня совсем потерялась. Ленку шпыняла, неделями не интересуясь жизнью дочери. Готовить перестала. Ленка то у бабушки ошивалась, то у подружек. Но мать старалась накормить. То картошку пожарит, то яишенку. Тоня не принимала этой заботы. Ела, конечно. Но дочь близко не подпускала. Да как же? Она же забрала ее кровиночку. Она заняла место ее доченьки. Такой розовенькой, пухленькой. Та, другая, так радостно тянула ручки ей навстречу, так хотела, чтобы мамка прижала ее к себе, чтобы титьку дала, баюкала, голубила. А эта дрянь пришла и забрала у нее ее ласточку родную. Еще говорит «мама, мама». Да не мама я тебе! У меня есть уже доченька. А ты сгинь, иди в своему папаше…Так думала Тоня, совершено уверившись, что ее настоящая дочь каким-то образом отняла первую. Лена выросла. У нее уже своих деток двое. Но тоска по материнской любви, с большой буквы этих двух слов, в ней живет до сих пор. Тоска и непонимание. За что?

            У меня нет финала для этой истории. Пусть каждый, кто прочтет, придумает его сам. Но я точно знаю, близких своих надо уметь прощать. Как бы тяжело это не казалось, это возможно. Главное – Любовь.

                

   

             

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться
с помощью аккаунта в соц.сети
Читайте также
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации