home
user-header
Ну, вот и окончание. Наверно, что-то упустила. Не все вспомнила, что отец рассказывал. Надеюсь, основное не забыла...
11 марта 2018 г., 22:59 440

                                                                                                           3

            Несколько дней они готовились к побегу. Незаметно откладывали хлебные корочки, по одному яичку, по картофелине. Прятали под матрац, чтобы Ганка не обнаружила. Тетя Яня была в курсе. Левчик проболтался случайно. Сначала завыла по привычке, потом оттерла слезы, сползала в подполье и принесла  добрый шмат сала, завернутый в тряпицу. Молча сунула Владику сверток, прижала к себе их головешки, одну черную кудрявую, другую русую, стриженную. И стыдно Яне было, и больно. Но сделать уже ничего не могла. Официально за Ганкой  дети числились. Дворы их были  рядышком, и тетка Яня видела все, что происходило у соседей. А частенько и слышала. Сердце за сироток болело, и ругала она себя страшными словами, что смалодушничала, когда Лиза умерла. А ничего уже не вернешь… Пробовала, было, отца их найти. Да куда там. Списки немцы свои составили, всех переписали да в сейфы бумажки попрятали. И никто ничего не знал. Люди, как ветки в талой речке по весне, перемешались. Кого в Германию угнали, кого в ров на окраине…


            Перед побегом мальчишки зашли к Яне проститься, пока дома не заметили. Сашко, как обычно, спал после ужина, Ганка на кухне суетилась. Дядька после того случая смирнее стал. Ганка пригрозила, что детей отберут и из дома опять на выселки выгонят. Ходил мимо, не замечая. А Ганка виновато глядела в сторону, работать несколько дней не заставляла. Сама и воду таскала, и ботву сворачивала в кучи, чтобы сжечь и потом золу рассыпать в огороде. Не злобная она тетка была. Просто без мужика боялась остаться. Левчик даже не обижался на нее. Но вот дядьку Сашко стал бояться панически, аж заикаться начинал, когда видел его поблизости . Ему все время казалось, что руки у того в крови, все мерещился Сталин, привязанный к перекладине, да дымчатые от пара куски свинины в глиняной чашке…

            Тетя Яня их крепко расцеловала, причитая и уливаясь слезами, сунула еще два куска сероватого сахара, густо пересыпанного махорочной крошкой. Видимо, дядя Ёхим передал. Сам проводить пацанов не вышел, дома не было - службу нес в комендатуре. Яня их перекрестила и долго смотрела в удаляющиеся худенькие спины, пока не растаяли они в предутреннем осеннем тумане.

            Куда они шли? Сами не знали. Куда шлось, туда и шли. По наитию угадали – поглубже в тыл. Днем отсиживались и отсыпались в лесочках, ночью шли. Подальше от той жизни, в которой не было уже родителей, не было Игоря, не было мирного сна под теплым лоскутным одеялом. Уходили от жизни без любви и человеческого тепла. Они проходили деревню за деревней, и везде было одно и то же. Не полоскались на ветру над крышами сельсоветов красные флаги, не бегали по улицам звонкие разноголосые ребятишки, не мычала тучно скотина в хлеву. Тихо все. Мертво. Поля, изрытые воронками взрывов, да колючая проволока, ограждающая минные участки. Но все равно это было лучше, чем у Ганки. Владик придумал им мечту, что дойдут они до Москвы как-нибудь, проберутся к дяде Сталину и попросят найти папку. Папу Сашу, который давно уже исчез из их жизни. Вот призовет он его к себе и спросит:

            - А как ты посмел, дорогой товарищ, деток своих бросить? Как вину свою исправлять будешь?

А папка оконфузится немножко, подумает и скажет:

            - Товарищ Сталин! Да я готов их забрать. Пусть со мной живут. Отец же я все-таки.

А тут Сталин откроет в кабинете тайную дверку, выведет их оттуда, а папка руки раскинет в стороны, присядет и поймает братьев в объятия. А потом они все вместе поедут в новый папкин дом, к другим братьям. И все будут счастливы. А дядя Сталин даже прослезится и подарит папке автомобиль. И на фронт не пошлет. Так придумал Владик. И Левчик сразу и безоговорочно ему поверил. Воодушевился даже. Какое-то второе дыхание открылось. И стертые ноги с лопнувшими мозолями больше не так болели, и есть не так хотелось. И даже было не так страшно, когда Левчик видел солдат в серой форме, говорящих на непонятном языке…Он верил, что доберутся они до дяди Сталина, и он поможет. И Сашко накажет за Брата.

            Припасенная еда уже давно закончилась. Животы сводило голодом, но выходить в деревни они боялись. Собирали побитый первым осенним заморозком щавель. Под утро, как рассветет, пробирались на огороды и собирали картофельную мелочь, забытую за ненадобностью или по недосмотру. Ночи становились все холоднее. Забирались на ночлег в заброшенные сарайки. Благо, их было много. Кто сбежал, кого угнали, кого расстреляли или повесили. Владик боялся подходить среди бела дня к деревням, боялся не за себя. Помогли бы, конечно. Даже и накормили бы и ночевать, может, в доме оставили. Сколько таких детей по дорогам войны ходило. Но очень Левчик на еврейчика был похож. Зачем рисковать. Иногда, понаблюдав сначала и удостоверившись, что немцев нет, Владик сам ходил в деревню, оставив брата в лесочке или придорожных кустах. Приносил картошку, серый, сводящий запахом с ума, хлеб. Тогда жизнь казалось не такой страшной и недоброй. А иногда собирали с поля опавшие колоски пшенички или ржи, бережно очищали, потом перетирал их Владик между двух щепок и разводил водой. Мало, конечно, было, но все равно вкусно.

            Однажды, уже ближе к декабрю, братья, совсем обессилев от голода и еле передвигая ноги, обернутые от холода в чуни из тряпок, найденных в сарайках, брели по проселочной дороге, уже даже не прячась. Издалека послышался гул машин. Но Владику было уже все равно. А Левчик и не понял ничего. Гул нарастал. Мимо, тяжело передвигая гусеницами, ползли танки. Весело стрекоча мотором, проносились мотоциклы. Чужие все. Не наши. Владик оттащил брата на обочину. Колонна неспешно, по-хозяйски, катилась по чужой земле. Вдруг один из мотоциклов притормозил. Владик еще дальше отошел к лесу, не отпуская руки брата, готовый прыгнуть за первый же куст. Не обращая внимания на мальчишек, солдаты защелкали ранцами, вытащили свертки и уселись на траве, о чем-то гортанно переговариваясь. Свертки развернули. Порывшись, вытащили жестяные банки с нарисованной коровой. Владик тянул Левчика в лес, а тот не мог оторваться от разложенных на салфетке кусков хлеба, сала, вареных яиц. Солдаты заметили мальчиков. Видимо, у Левчика в глазах было что-то такое, что смутило одного из них. Он пристально взглянул мальчишке в глаза, отвернулся, что-то прокартавил второму. Потом отрезал большой кусок хлеба, накрыл его салом, сверху положил картофелину и, протягивая руку с бутербродом в сторону Левчика, сказал:

            - Komm zu mir. Nur keine Angst, ich tue dir doch nichts.

Левчик, влекомый запахом еды, ступил вперед. Владик не отпускал его руку. Солдат улыбнулся еще шире и, потряхивая призывно хлебом, поманил рукой. Левчик рывком оторвался от брата и приблизился. Владик в страхе закрыл глаза, но пересилил себя – пошел за братом. А Левчик подбирался все ближе и ближе, с осторожностью глядя на солдата. Тот откровенно ржал, пока сокращалось расстояние. В конце концов, не выдержал, подскочил к Левчику, всучил ему хлеб с салом, а когда Левчик крепко сжал в руке бутерброд, подхватил его на руки. Высоко поднял болтающего в воздухе чунями Левчика, приговаривая  что-то на своем языке. Левчик зажмурил глаза. Солдат бережно опустил его на землю и чуть толкнул в спину, показывая, чтобы шел отсюда быстрее. Левчик, не чуя ног под собою, побежал к Владику, который стоял рядом бледный, испуганный, рисуя в голове картинки, одну ужаснее другой. Немцы еще похохотали, тыча пальцами в братьев, завели мотоцикл и поехали догонять своих. Владик выдохнул. А Левчик уже разодрал хлебный кусман пополам, разделил картофелину и пытался порвать зубами на две половинки сало. В его глазенках появилось что-то похожее на улыбку…

            Так они бродили еще почти три месяца, как опасливые волчата, сторонясь больших дорог и больших деревень. Бывало, не ели по два дня и больше. Иногда, когда совсем становилось невмоготу, и ноги подкашивались от голода, Владик выбирал домишко похуже и стучался, жалобно прося хлебушка. И чем беднее была хата, тем жалостливее и сердобольнее люди к ним относились. В одной деревеньке даже одежонкой снабдили потеплее.  В другой деревне прибились они к деду одному. За еду и ночлег пасли гусей. Дед был нежадный, не по хохляцким меркам. Да и ему с мальчонками было веселее. Не заладилось и здесь. Помер дед. Натягивал сбрую на лошадь, на рынок в город собрался съездить. Вдруг побелел лицом, за грудь схватился, воздух ртом ловить начал. Да так и не поймал, осел тяжело возле телеги и притих. Левчик уже знал, что такое смерть. Деду будить не пытался, взял Владика за руку, и совсем по-взрослому сдвинув брови, повел брата со двора.    

Заросшие, измученные ходьбой, голодом и вшами, особенно раздражавшими и не дававшими нормально спать, братья шли и шли вперед, взявшись за руки, с надеждой на исполнение мечты. Февраль сорок второго выдался без морозца, но слякотный. Не успевали просыхать. Левчик закашлял, надрывно так, до натянутых голубых жилок на шее. Жар почти не проходил, и Владик подумал, что надо где-то остановиться. Иначе Левчик долго не протянет. Решился. Выбрал хату и постучался. Левчика держал на руках, тот от болезни совсем ослабел. Да и у самого Владика сил тоже немного осталось, ноги подкашивались, руки затекли и есть очень хотелось. А еще больше хотелось уложить брата в постель, согреть, напоить горячим чаем и прикорнуть рядом. Очень устал старший брат. Очень. Дверь отворила не старая еще женщина с широкой каштановой косой вокруг головы и в овчинной фуфайке. Всплеснула руками, запричитала, и, подхватив Левчика на руки,  втолкнула Владика в дом. Не переставая причитать, раздела в сенках братьев донага, одежду швырнула в угол, накинула на Владика свой платок, а Левчика бережно завернула в тулуп.

Левчик не помнил, как его растирали гусиным жиром, как по каплям вливали горячее молоко, как укутывали в мокрую, пахнущую кислым простыню. Где-то глубоко в голове проносились мамины слова, ее лицо, орущая на Сашко Ганка, Брат с дрожащим хвостиком, немецкий солдат, протягивающий кусок хлеба с салом. Ни одна картинка не задерживалась дольше секунды. Лишь мамино лицо висело как-то совершенно отдельно от всех и будто бы над всеми другими. «Мамо, ты уже здесь? Ты проснулась? Я к тебе хочу». «Нет, коханный мой, ясочка, рано тебе еще, милый»… Владик спал у Левчика в ногах, просыпаясь от каждого его вздоха и движения. Сонно приподнимал голову, вслушиваясь в сиплое дыхание брата, и опять ронял голову на подушку. Тетка Оксана переложила двух своих ребятишек на большую кровать к себе, освободив место для Левчика. Сама прикорнула на лавке в горнице, чутко вскидываясь во сне на шум за занавеской, куда определила братьев.   

Левчик два дня висел на волоске. Но тетка Оксана с какой-то жертвенной настойчивостью лечила его, словно родного. Потом уже рассказала Владику, что умер недавно ее сынок. Примерно Левчикова возраста. Тоже простудился. Не смогла спасти. А вот Левчика выходила. Сама не знала, как получилось, но через три дня Левчик, обведя воспаленными глазами комнату, наткнувшись взглядом на Владика, улыбнулся слабо и попросил «немного хлебца». Небогато жила Оксана. Хлеб да картошка, да молока немножко. Корову сохранила чудом. Успела в лес увести. Муж на фронте. Давно весточки от него не было. Но Оксана не унывала. Шибко только горевала по сыночку… Через пару дней Левчик уже играл с ее ребятишками, а Владик с тревогой задумывался о будущем. Здесь долго они не останутся – тетке Оксане с ребятами самой есть нечего. Идти дальше? А куда? До Москвы все равно не дойдут. Оксана сказала, бои везде идут, не дойдут они до дяди Сталина. Однажды вечером дверь распахнулась, и вошел в дом высокий, закутанный в серый плащ человек. Присел степенно на лавку. Оксана засуетилась, чугунок с картошкой поставила, капустки нагребла в плошку. Человек пристально взглянул на братьев.

- Оксана, ты ручаешься за них?

- Дядько Панас, ты шо? Это ж детки малые. Натерпелись.

Оксана прижала братьев к себе и укоризненно посмотрела на Панаса. Владик на всякий случай сжал Левчикину руку крепко.

            -Добро. Завтра заберем. Собери трошки харчи какие на дорогу мальцам.

Назавтра, как стемнело, пришел другой человек, и Оксана, поцеловав и перекрестив мальчишек, сказала, чтобы шли с ним и верили ему. Левчику уходить не хотелось, но Владик сказал – надо. Ну, надо, значит, надо. Он вздохнул тяжело и вышел из хаты вслед за братом в сырую, глухую темень… Потом, уже в лесу, при свете сальной свечи дядька Панас, суровый, немногословный, долго допытывался, кто они, откуда идут, куда идут. Когда узнал, что идут из Харькова, ошарашенно сдвинул на ухо фуражку, присвистнул, потом долго моргал глазами, словно смигивая слезой соринку, распорядился «мальцов накормить и спать положить в его теплушке».  Пару дней отъедались костровой кашей и вареной кониной, а потом их переправили в глубокий тыл, в детский распределитель. В распределителе они потерялись. Владика отправили к подросткам, а Левчика к малышам. Левчик страдал без брата. Норовил выскользнуть из комнаты. Но через большую усатую тетю, которая загораживала выход, не удалось пробраться. Левчик забился в угол и тихо заплакал. Куда же он один-то? Владик пытался рассказать про Левчика суровым теткам за столом, которые строчили и строчили в бумажках, не отрывая глаз от стола, и совершенно его не слушали. Потом его увели в комнату, в которой еще сидело несколько десятков таких же мальчишек. Щелкнул ключ в двери. Наутро Владика отправили в один детдом, Левчика в другой. До отъезда они так и не увиделись…

                                                               …………….

            В конце сорок пятого вернулся из Германии Игорь. Но нашел Владика лишь через полтора года, пройдя, как положено тогда было, все круги ада СМЕРШа. Вместе стали искать Левчика. Но так и не нашли. Вернулись в Харьков. Но возвращаться, оказалось, было не к чему. Всю окраину разбомбили. Не было дома, не было Яни и Ёхима, погибли и Ганка с Сашко. А, может, и не погибли. Но вместо домов остались только обугленные головешки да полуразвалившиеся зачерненые печи. Постояли они над руинами, мать вспомнили, Левчика, которого и не надеялись уже увидеть.  Но Левчик и не думал пропадать навсегда. Как-то отыскал Владика. Вырос за эти четыре года и не узнать. Как жил в детдоме, рассказывал скупо, без подробностей. К детям фронтовиков там относились намного лучше. А Левчик был брошенным собственным отцом сиротой. Рассеялась мечта, которую когда-то придумал Владик. Детство развалилось под невыносимым бременем войны, раздавив мечты и надежды. Но – вынесли. Выжили. Не сломались. Только в глазах осталась вечная скорбь и недетская печаль…

А в пятьдесят третьем дал о себе знать отец. В слезном письме, через слово прося у сыновей прощения, звал к себе во Львов. С гордостью описывал большой крепкий дом, хозяйство. Обещал сытую, безбедную жизнь. Игорь брезгливо отбросил исписанный листок. Владик попытался уговорить братьев написать ответ – отец же кровный. А Левчик, уже поступивший в художественное училище, нарисовал на развороте тетради огромную дулю и запечатал в конверт…        

             

                 

               

                

                                                                                                                                               

                                                                                                                                               

 

Избранное
  • 12 марта 2018 г., 07:44
    viktev   Пожаловаться

    Очень надеюсь на продолжение описания всей жизни вашего отца, трудной, но, наверное, и с радостью молодости , любви , большой семьи. Как у всей нашей страны, такой большой и с такой непростой и трудной историей

    • Автор
      12 марта 2018 г., 10:46
      Невидимка_   Пожаловаться

      viktev, спасибо вам!)) Но, думаю, это уже будет интересно только близким. После войны примерно у всех одинаково складывались судьбы. 

  • 12 марта 2018 г., 09:42
    зяблик1   Пожаловаться

    Молодцы братьяПережив такое, они рано стали взрослыми и всё же смогли найти друг друга, что для них было наверно дороже и важнее всего. Страшное время.

    • Автор
      12 марта 2018 г., 10:49
      Невидимка_   Пожаловаться

      зяблик1, да, дорогая, страшное время. Они потом опять все потерялись, разъехались кто куда. А нашла их всех моя бабушка, мамина мама через Всесоюзный розыск. Вот тогда-то мы и поехали к ним в гости всей семьей. 

      • 12 марта 2018 г., 15:18
        зяблик1   Пожаловаться

        Невидимка_, они нашли после войны друг друга, они узнали что живы. Война и то время, то как они смогли выжить, слишком много в них изменило и в чём-то разрушило. Те, кто пережили те страшные годы и пережил так как они, по моему вообще другие люди, совсем другие. Хорошо что у бабушки хватило мужества, терпения найти их через розыск, объединить их снова!

Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться
с помощью аккаунта в соц.сети
Читайте также

В конце марта что-то взбрело в голову сходить пешочком по Синей, прогуляться не спеша. Температура была уже сносная, ночью -26, вполне норм.. Вообще, должны был идти небольшой компанией, но попутчики отвалились, а менять решение уже не хотелось, настрой на поход был пойман. Воспаленный мозг будоражила мысль о том, что это пипец как круто, иду один почти зимой, наснимаю шедевров и веcь National Geographic будет мне рукоплескать и  пр.фоточушь, ахахаа )) Не тут-то было, шиш мне, а не шедевры, фотки так себе, но об этом ниже.  В общем, после недолгих сборов, топнул.

Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации