home
user-header
Вечер добрый! Третья часть "Чумы". А финала не видно)) Никак, роман получится. Всем приятного досуга наедине с историей))
27 июня 2018 г., 21:10 255

                                                                                                         3

                К середине сентября дела стали совсем плохи. Население Москвы уменьшалось в геометрической прогрессии. Зараза перебралась в центр, люди умирали семьями. Вслед за Салтыковым бежал из города и гражданский губернатор Иван Юшков. За ним  в закрытых плотными шторками каретах потянулась местная знать. От греха и смерти подальше, на чистый безопасный воздух загородных имений. Город остался практически без управления. Плюс ко всему, начался голод. Крестьяне окрестных сел и деревень, боясь «черной смерти», заколотились наглухо в домах, скармливая излишки, которые раньше возили в город на рынки, собакам и курям. По околицам выставили дозор из местных мужиков с вилами и топорами. Городских не подпускали на пушечный выстрел. Возможно, именно поэтому чума дальше Москвы не пролезла. Ушлый, сметливый крестьянский народ сразу понял, что от властей помощи не дождешься, поэтому обходился своими силами. Сами не понимая того, они ввели жесткие карантинные меры, что явилось на тот момент самым действенным и единственно правильным решением, еще со времен Петра.


            Москва умирала…Тело ее было обескровлено «черной смертью», предано властями и Екатериной,  но голова еще гордо пыталась держаться на плечах, скорбно поглядывая по сторонам пустыми глазницами брошенных домов и пепелищами. В маленьких старинных закоулках, патриархальных двориках пока теплилась жизнь. Но все понимали -  ненадолго.  Погибших от бубонки было так много, что не успевали хоронить и служить молебны. Гробов катастрофически не хватало. Чтобы ускорить процесс, ибо трупы, изъеденные заразой изнутри, разлагались намного быстрее, стали колотить ящики сразу на два, три, а то и больше тел. Никто уже не думал о соблюдении православных похоронных правил и приличий. Когда умерших в день уже зашкалило за тысячу, их просто стали складировать в пустующие дома,  и потом поджигали. Начались пожары, которые вспыхивали одинокими заревами. Так и не успев поглотить в жирной, оранжево-пламенной массе соседние дома, догорали,  едко дымя запахом сгоревшего человеческого мяса. Круглые сутки, день и ночь, не умолкали храмовые колокольни – народ свято верил, что колокольный звон отпугнет моровую язву. В дымное небо уносилась тоскливая звень, больше напоминающая уже поминальный набат.  Московская полиция, пыжась из последних сил, создавала отряды мортусов – собирателей трупов, в ряды которых записывались самые отчаянные, не боявшиеся ни бога, ни черта. Но и их было мало, а полицейские крайне неохотно брали на себя эту миссию, предпочитая следить за порядком в городе, ибо участились случаи мародерства.

            По пустынным улочкам слонялись группки мужиков, разжившихся из разграбленных погребов вином. Они взламывали приглянувшиеся дома, выносили самое ценное, топорами и ножами вспарывали бархатные и шелковые обивки кокетливых диванчиков, резали картины, били дорогие столовые сервизы. Ненависть, отчаяние, паника  подпитывались безысходностью и растерянностью. Горе нужно было куда-то вбить, врезать, растерзать, как седушку барского стула, разбить об пол, как саксонскую вазу. Чтобы разлетелось оно на тысячу кусочков, и не было возможности его собрать и вернуть на место…  

            К двадцать шестому сентября погибла почти половина населения города. Измучившись неизвестностью и страхом ожидания смерти, оставшиеся в живых потянулись к Китай-Городу, над Варварскими воротами которого висела чудотворная Боголюбская икона Божьей Матери. Последняя надежда. Последняя защита. Икону спустили наземь. Окружив плотным кольцом, стали служить молебны, прикладываясь к деревянному окладу губами, надеясь на милость боговой Матери. Раз от своей Матушки милости не дождались. Архиепископ московский Амвросий, не покинувший город, один из не многих, в ужасе представлял – скученность, толчея, жара «бабьего» лета, так неожиданно свалившаяся, лобызания иконы, через которые «черная смерть» не то что побежит, помчится по домам. Два-три дня – и Москва вымрет полностью. Он метался по келье, задевая полами рясы деревянную простенькую мебель. «Да нельзя же допустить. Это же смертушке дорогу открыть. Ах, глупые люди! И не объяснишь ведь»…

            - Федорка! – зычно кликнул в дверь Амвросий.

Зашел алтарник, испуганно щурясь на свечи.

            - Звали, отец Амвросий?

            - Ишшо возьми робяток и к ночи икону сюды доставьте. Есть послушники свободные?

            - Есть, батюшко, есть. Соберу. Как скажешь, - Федорка истово перекрестился на золоченый крест, висевший на груди Амвросия.

            - Да подношения не забудьте. А то ишшо разграбют, ироды. Перепились все вусмерть. И бубонка им не помеха.

Амвросий тяжело вздохнул, махнул Федорке рукой, который исчез в секунду исполнять поручение.

            Наутро, не увидев на привычном месте икону, народ запаниковал.

            - Ишь, Амвроська, пузатый, себе Богоматерь-то уволок! Сам спастись хочет!

            - Да что же это, люди добрые! Все нас бросили, и последнее отняли?!

            - А сам-то, небось, жирная харя, и подношения себе забрал. Сидит щас обжирается нашими крохами.

Какая-то старуха, мелко подрагивая головой от обиды и возмущения, заслезливилась и вдруг заголосила на всю площадь:

            - Ой, люди добрые, да чо это деется-то? Я Настасьюшку, сноху мою, отпевать пришла. Милости хотела сыну ейной попросить у иконки-то. Копеечку вот приготовила. Старуха судорожно зашебуршила скрюченными руками в одежде.

            - Да как же это? Отец родной, сбяжал ли, чо ли, - бормотала она, все никак не находя свою копеечку.  

А толпа зауросила, волны недовольства, как по Москве-реке желто-пенные гребни, прокатились до самых последних рядов и вернулись глухим ворчанием обратно.

            - Братцы! Так нас уморить хотят! Все разгромют, а потом новую Москву отстроють! Не дадимссиии!! – щуплый мужичонка, размахивая шапкой, взобрался на постамент для сундука с подношениями. Ноздри его раздулись, ножонки неустойчиво качались на маленькой приступке. Пьян был уже мужичонка. И вином, и разгулом.

            - И то верно! Смертушки нашей чаят!

            - Пущай икону вернет, ирод!

            - А подношения-то наши тоже заныкал батюшка.

            - Громи обитель! Икону найдем – спуску не дадим батюшке!

Толпа, воодушевленная призывом «Громи!» двинулась к Кремлю. Спасская башня, последний оплот видимости порядка в городе, сдалась моментально. Охранника сбили с ног, связали и двинулись внутрь в надежде найти Амвросия и икону. Ворвались в Чудов монастырь. Амвросий как в воду канул. Из клироса выволокли послушника, оставленного следить за свечами. Послушник мотал головой под ударами из стороны в сторону, потом  окровавленным беззубым ртом пробулькал про Донской монастырь. Секанув послушника топором, народ суматошно поспешил на поиски Амвросия в сторону Донского.

            Монастырь встретил молчаливой неприступностью. Мужики оторопели сначала. Как же, святыня… Как на нее с топорами-то?  Недолго потоптались под стенами.

            - Мужики, айда на задний двор. Тама прорвемся, - все тот же мужичонка, оттирая пот шапкой, махнул призывно рукой. Толпа была готова вестись, лишь бы был ведущий.

Сгрудились возле маленькой кованой дверки. Закрыта, конечно. Попробовали подергать – глухо.

            - Круши, мужики!

В считанные минуты дверь под ударами топоров превратилась в щепки. Ворвались вовнутрь, крестясь и осматриваясь. Пусто. Тишина в монастыре. Только свечи потрескивают, освещая неярким светом лики святых.

Прошли узким длинным коридором. Никого. Вдруг возле одной кельи услышали бормотание.

            - Да вот он, голубчик! Отец родной, и где ж ты спряталсси-то? Отыскали мы тя. Не обессудь, ответы нам дай на вопросы.

Мужичонка, схватив Амвросия за крест нагрудный, силой вытянул на середину кельи и поволок в зал служения. Амвросий не сопротивлялся. Только крестился все время сам и освещал крестным знамением мужиков.

            - Дети мои, окститесь! Не богохульствуйте, заради Отца нашего Небесного. Не берите грех на душу, - пробасил Амвросий спокойно глядя на запыхавшихся, с горящей злобой в глазах, мужиков.

            -Ааааа, боженьку вспомнил, гаденыш протоиерейский! А где ты был? Где все были, когда мои детушки в одном гробу положенные на Ваганьку съехали?! Как щенки, как кутята слепые, – мужичонка всхлипнул, размазывая шапкой слезы, приблизился к Амвросию.

            - Молчишь, сучья морда? 

Амвросий опустил взгляд. Нечего ему было сказать, кроме слов молитвы…Мужичонка присел на корточки возле стены и, хлюпая носом, обхватил голову руками. Амвросию стало его так жаль, что он тихонько приблизился к плачущему и положил руку ему на темя. Столько было человеческого, не церковного сочувствия в этом жесте, что толпа, подавшаяся, было, вперед, остановилась и притихла.

            - Сын мой, помолимся с тобой за детушек твоих, ангелочков невинных. Пусть Господь примет их у Себя, примет их души на вечный постой, - негромко, срывающимся голосом сказал Амвросий и начал читать молитву:

            - Господи Иисусе Христе, Боже наш! Ты — сирых хранитель, скорбящих прибежище и плачущих утешитель. Пpибeгaю к Тебе аз, сирый, стеня и плача, и молюся Тебе: услыши моление мое и не отврати лица Твоего от воздыханий сердца моего и от слез очей моих. Молюся Тебе, милосердый Господи…, - голос его, полный сочувствующего бархата, прервал мужичонка, который неожиданно резко оторвался от стены и отскочил в сторону. Глаза его, черные от ненависти, уткнулись в Амвросия.

      - Ах, ты ж божевольный подрясник, брыдло, ты меня щас покоить надумал?! Чеб я детушек забыл? Тебе поклоняться опять стал?

Он припрыгнул к Амвросию.

            - Получай, облуд, получай за детушков моих страдальцев,- и мужичонка с размаху полоснул ножом по лицу священника. Мужики ахнули, но останавливать не стали.

            -За икону, за мужиков обманутых, за баб вдовых, за все получай, ирод, - с каждым новым выкриком он всаживал нож в тело Амвросия, не разбирая в ярости, куда бьет. Амвросий инстинктивно поднял в защите руки,  заалел рясой, ноги его подкосились, и он грузно опустился на пол… Мужичонка в изнеможении остановился и махнул рукой мужикам:

            -  Ну чо ждете? Бей его!!!

Толпа, возбужденная видом безнаказанно льющейся крови, ринулась с топорами и кольями на истерзанное тело батюшки. Тюкали топорами, ломали кости кольями, выкололи глаза, которые невозмутимо, без боли, стеклянно глядели в купольный свод храма… Натешившись, надышавшись кисло-железного запаха, толпа, не насытившись, пошла крушить все на своем пути. Рвали церковные книги, рубили мебель и аналои, избивали ни в чем не повинных, испуганных служек. А из самого центра, сверху, скорбно, как ей и полагается, но безучастно, глядела храмовая икона Спасителя.

            Непостижим разумом, ибо нет предела жестокости, и не принимаем сердцем, ибо страшен в своей свободе, русский народный бунт…                                                                

 

 

                                                            

 

 

 

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться
с помощью аккаунта в соц.сети
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации