home
user-header
Доброй ночи, дорогие мои! Дописала наконец-то. Историю тяжело писать. Больше не возьмусь, наверно))) Всем удачной пятницы!))
19 июля 2018 г., 23:37 355

                                                        Жизнь

            Второго октября в столицу прибыл граф Орлов. Наделенный чрезвычайными полномочиями, в статусе генерал-губернатора, он должен был ликвидировать чуму и последствия бунта. Статный, на две головы выше любого солдата, улыбчивый, Орлов обладал крутым нравом. Может, в силу своей малообразованности, может, чувствуя близость опочивальни императрицы, граф особо не церемонился. Надавал тычков во все стороны, поблагодарил Еропкина, заключив его в широкие графские объятия, выставил ведро водки отряду волонтеров и засел думать. Начал с самого необходимого. Еропкин зачинщиков уже казнил, порядок какой-никакой навел, поэтому необходимо было чуму остановить. Орлов усилил карантин, запретил свободное перемещение в городе. Решено было устроить карантинные больницы. Народ с воем и воплями расставались с родными. Матери на коленях ползли за телегами, увозящими больных детей в неизвестность. Чумазые, заплаканные ребятки, размазывая сопли по щекам, цеплялись за материнские подолы и передники, подсознательно чувствуя, что уже не свидится никак. Выздоравливающих не было. Карантинные блоки заглатывали болеющих, а выбрасывали только мертвых, которых даже родным не выдавали, дабы не распространять заразу, - хоронили особые бригады волонтеров. Плач накрыл Москву…

            - Бабонька, а мамка не придет? – Ванятка сонно потянулся руками и положил головешку на стол.

            - Нет, касатик, на небесах твоя мамка таперечи, - Авдотья порывисто вытерла уголком платка слезу. – И папанька тоже. И Петрушка-засрушка тоже на небеса подалсси. Одни мы с тобой осталися, кровинушка моя.

            - Бабонька, а там хорошо?

            - Где, милок?

            - Ну, на небесах. Чой-то они все туда подалися? Там лучше, чем здеся. Тама хучь еды вдоволь, наверно, - Ванятка мечтательно закатил глаза в потолок, почесал затылок, придвинул чашку с тюрей и застучал ложкой.

            - Типун те на язык, окоянный, - рассердилась Авдотья. – Мечи давай чаще да в постель ложися. Ишшо че придумал. Не лучче тама. Тама все по-другому, нежели у нас тута.    

Ванятка, испугавшись бабушкиного сердитого лица, покрасневшего натянутыми от гнева жилками, примолк и усердно заскреб остатки еды с краев миски.

            - Бабонька, а ты на небеса не пойдешь? А то че я тута без тебя делать-то буду? Сковырнуся совсем, - Ванятка горестно захлюпал носом. Соскочил с лавки и прижался к бабкиному обширному, уютному животу. Ему было страшно. Очень страшно. Ванятка не понимал, куда делись его родные и почему он остался только с бабкой. Будущее пугало. У соседей вообще тишина была во двору, дверь не хлопала, противный Федька-басурман нос не высовывал. А, может, тоже на небеса утек. Нынче все туда подались. Как они с бабонькой в живых остались – одному богу ведомо.

            - Да Господь с тобой, царица Небесная, дык куды я ж денуся-то от тя? – Авдотья выдернула Ванятку из-за стола, прижала к груди, звонко расчмокала в бледные щеки и понесла в спаленку.

            - Ложись, касатик, никуды я не уйду. С тобой буду. А ты спи, миленькай, спи, родной. Авдотья укрыла внука, подоткнула лоскутное одеяло, вздохнула и машинально провела ладонью по лбу Ванятки – нет ли жару.

            - Бабонька, ты токмо огонь не гаси, - попросил Ванятка. – Я засну, потома задуешь.

            - Ладушки, унучек. Храни тебя бог, - Авдотья перекрестила внука и вышла.

«Охохо, дела наши тяжкие… Совсем здоровьюшко не то. Как ба Ванятку-то успети вынянчить да на ноги поставить». Кряхтя и причитая, Авдотья, с трудом сгибая больные ноги, подобрав юбку,  опустилась перед иконой на колени и забормотала. «Отче наш, иже еси на небеси… Да святится имя Твое, да прибудет царствие Твое… Аминь». Теплые, благодатные слезы текли по щекам, давая какую-то надежду и отдохновение от тревог. Помолившись, Авдотья прокурила над печкой одежу, в которой сегодня ходила на рынок. Сбрызнула по всем углам уксусом, затеплила в лампадке новую свечку и, успокоенная, еще раз, на всякий случай перекрестившись, увалилась в перины, сразу же заснув, как только голова донеслась до подушки…

            Орлов не терял ни минуты. Разобравшись в ситуации детально, он приказал уничтожить и бродячих животных. Только кошкам была дана индульгенция, ибо кошки вполне успешно охотились на крыс – основных переносчиков чумы. На улицах ставились приманки – блюдечки с едой. Кошки, приноровившись, выслеживали жертву и мгновенно душили грызуна, пока тот, не подозревая атаки, спокойно лакомился халявным угощением. Граф решил и проблему с голодом. Затейник он был, этот граф. И для Екатерины был рад расстараться на полную катушку. Думы его простирались не только по устранению черной смерти. Он хотел поднять Москву как вторую столицу, реконструировать прежний уклад, подчистить последствия бунта и получить благосклонность и одобрение императрицы. Поэтому лез из кожи вон, как говорили на Руси. Вокруг городских ворот был выкопан ров, который в дождливый день до краев наполнялся мутной глинистой водой. Мостик охраняли вооруженные пистолями и ружьями солдаты. Крестьяне складывали на мостике продукты, особые люди приносили мешочки с деньгами, пропитанные уксусом. Таким образом Москва добывала себе пропитание. Она возвращалась к жизни. Через слезы и смерть, через мародерство и казни, но город начал жить. Колокол, безостановочно бьющий и день и ночь, остановили. Звонарю строго-настрого наказали не звонить без толку, люди немного начали приходить в себя, не слыша ежедневный набат. Екатерина издала капризный указ, прочтя отчет Орлова,  - у Набатной башни Кремля демонтировали колокольный язык, чтобы впредь невозможно было собрать народ. Не самое правильное решение, но тогда Москва вздохнула спокойно и перестала засыпать под непрерывный, похоронный уже, звон.

            А Орлов продолжал подчищать последствия. Его тайная полиция выявила более тысячи бунтовщиков, помимо уже казненных и осужденных по горячим следам. Около трехсот человек были сосланы, еще примерно сотни две наказаны розгами и кнутами. Орлов воспрял духом. Заболевших не было, карантин действовал, народ давно забыл и Амвросия,  и тех, кто его убил. Надо было жить как-то дальше. Кормить голодных ребятишек, шить сапоги, печь булки и бублики… Граф Орлов учредил за заставой в Николаевском монастыре еще одну больницу, из которой, правда, практически никто не вернулся домой. Вместе с ним в Москву прибыли и лучшие врачи, но кроме карболки и уксуса ничего конкретного посоветовать не могли. Черную смерть брали не лекарствами, а карантином. Не знали, как лечить, не знали, чем ее изгонять. Неслучайно Екатерина одна из первых привила себе и сыну оспу, боясь повторения московского бунта. Мудра была матушка-императрица. И хитра не по возрасту. И фаворита себе выбрала под стать. Миссия Орлова заключалась не сколько в подавлении бунта, главный костер которого удалось погасить Еропкину, а изничтожить бубонку, успокоить жителей мерами, не позволяющими выкосить Москву до последнего жителя, и дать, наконец, москвичам покой и сытость. По собственной инициативе Орловым был создан приют для детей-сирот за счет государства. Императрица поморщилась, но деньги дала. Воспитатели из добровольцев скребли керосином сальные волосенки, натирали мочалом худые спины, кормили чем бог послал и, слезливясь, отправляли в наскоро сооруженные спальни. Орлов ежедневно посылал в приют корзины с едой из собственных запасов, собранных с купеческих закромов.

            Через полтора месяца черная смерть сошла на нет. Заболевших больше не было. Заработали городские службы, рынки, ремесленные мастерские. На кладбища потянулся народ с свежевыструганными крестами и цветами – почтить память тех, кого увозили наспех, без поминовения. Москва была спасена. Медленно, отряхивая пепел воспоминаний, она поднимала голову и  смотрела на мир новыми, полными былого страдания, глазами. Сбежавшие жители, кому было куда сбежать, возвращались в город, горько поминая родных и соседей. Задымились печи, запахло свежеиспеченным хлебом, разбитные коробейники с криками слонялись по улицам, предлагая товар по сходной цене. Орлов строго-настрого запретил поднимать цены на продукты и одежду. Мародеров казнили на месте, без разбирательств. Наладили торговлю с деревнями, сняли дозорных с дорог, ведущих к выходу из города. Белокаменная начинала жизнь с нуля…

            Екатерина не забыла Еропкина. Наверно, если бы не решительные действия Петра Дмитриевича, Орлову не удалось бы так быстро поднять Москву. Этот человек всегда в истории был в тени графа. Возможно, потому что так холодно отнесся к милостям императрицы. Сраженный душевным недугом после всех событий, мучимый угрызениями совести, что отправил на казнь людей – зачинщиков бунта, он валялся в смятой постели, с зашторенными окнами, отказываясь от еды, беспрестанно молясь и прося у бога прощения. Петр Дмитриевич был солдат. Но был сентиментален и чистоту помыслов ценил прежде всего. Однако и службу государеву считал важнейшей в своей жизни. Противоречия разрывали его сердце. Матушка пожаловала ему двадцать тысяч рублей и орден Андрея Первозванного. Потом, видимо, посчитав, что Еропкин недостаточно вознагражден, приписала ему четыре тысячи душ крестьян. Орден Еропкин принял с достоинством, дрожа от свалившейся на него чести. Деньги, пожалованные ему, тоже принял, но большую их часть потратил на своих воспитанников и приют для сирот. От крестьян отказался, даже не объясняя причин. Екатерина, не как императрица – как женщина, старого вояку поняла и настаивать не стала. Даже не обиделась по обыкновению. По причине своей гендерной неуемности, всех воспитанников Еропкина, а детей своих у него не было, возвела в княжеское достоинство. Еропкин молча согласился. Что толку противоречить  женщине?

                                                  …………………………. 

            В честь Григория Григорьевича Орлова была выбита медаль – «За избавление Москвы от язвы». Даже после всего, что произошло, Екатерина не хотела признавать, что пропустила черную смерть в балах и флиртах. Назвала «язвой». А в Царском селе в честь графа, победителя моровой язвы, была воздвигнута триумфальная арка. На арке надпись – «Орловым от беды избавлена Москва». Не буду спорить с императрицей. Это и вправду был подвиг гражданского мужества и доблести. Ну, и любви, наверно.                    

              

                  

 

                                                            

 

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться
с помощью аккаунта в соц.сети
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации