home
user-header
Доброй ночи, дорогие мои! Дописала наконец-то. Историю тяжело писать. Больше не возьмусь, наверно))) Всем удачной пятницы!))
19 июля 2018 г., 23:37 378

                                                        Жизнь

            Второго октября в столицу прибыл граф Орлов. Наделенный чрезвычайными полномочиями, в статусе генерал-губернатора, он должен был ликвидировать чуму и последствия бунта. Статный, на две головы выше любого солдата, улыбчивый, Орлов обладал крутым нравом. Может, в силу своей малообразованности, может, чувствуя близость опочивальни императрицы, граф особо не церемонился. Надавал тычков во все стороны, поблагодарил Еропкина, заключив его в широкие графские объятия, выставил ведро водки отряду волонтеров и засел думать. Начал с самого необходимого. Еропкин зачинщиков уже казнил, порядок какой-никакой навел, поэтому необходимо было чуму остановить. Орлов усилил карантин, запретил свободное перемещение в городе. Решено было устроить карантинные больницы. Народ с воем и воплями расставались с родными. Матери на коленях ползли за телегами, увозящими больных детей в неизвестность. Чумазые, заплаканные ребятки, размазывая сопли по щекам, цеплялись за материнские подолы и передники, подсознательно чувствуя, что уже не свидится никак. Выздоравливающих не было. Карантинные блоки заглатывали болеющих, а выбрасывали только мертвых, которых даже родным не выдавали, дабы не распространять заразу, - хоронили особые бригады волонтеров. Плач накрыл Москву…

            - Бабонька, а мамка не придет? – Ванятка сонно потянулся руками и положил головешку на стол.

            - Нет, касатик, на небесах твоя мамка таперечи, - Авдотья порывисто вытерла уголком платка слезу. – И папанька тоже. И Петрушка-засрушка тоже на небеса подалсси. Одни мы с тобой осталися, кровинушка моя.

            - Бабонька, а там хорошо?

            - Где, милок?

            - Ну, на небесах. Чой-то они все туда подалися? Там лучше, чем здеся. Тама хучь еды вдоволь, наверно, - Ванятка мечтательно закатил глаза в потолок, почесал затылок, придвинул чашку с тюрей и застучал ложкой.

            - Типун те на язык, окоянный, - рассердилась Авдотья. – Мечи давай чаще да в постель ложися. Ишшо че придумал. Не лучче тама. Тама все по-другому, нежели у нас тута.    

Ванятка, испугавшись бабушкиного сердитого лица, покрасневшего натянутыми от гнева жилками, примолк и усердно заскреб остатки еды с краев миски.

            - Бабонька, а ты на небеса не пойдешь? А то че я тута без тебя делать-то буду? Сковырнуся совсем, - Ванятка горестно захлюпал носом. Соскочил с лавки и прижался к бабкиному обширному, уютному животу. Ему было страшно. Очень страшно. Ванятка не понимал, куда делись его родные и почему он остался только с бабкой. Будущее пугало. У соседей вообще тишина была во двору, дверь не хлопала, противный Федька-басурман нос не высовывал. А, может, тоже на небеса утек. Нынче все туда подались. Как они с бабонькой в живых остались – одному богу ведомо.

            - Да Господь с тобой, царица Небесная, дык куды я ж денуся-то от тя? – Авдотья выдернула Ванятку из-за стола, прижала к груди, звонко расчмокала в бледные щеки и понесла в спаленку.

            - Ложись, касатик, никуды я не уйду. С тобой буду. А ты спи, миленькай, спи, родной. Авдотья укрыла внука, подоткнула лоскутное одеяло, вздохнула и машинально провела ладонью по лбу Ванятки – нет ли жару.

            - Бабонька, ты токмо огонь не гаси, - попросил Ванятка. – Я засну, потома задуешь.

            - Ладушки, унучек. Храни тебя бог, - Авдотья перекрестила внука и вышла.

«Охохо, дела наши тяжкие… Совсем здоровьюшко не то. Как ба Ванятку-то успети вынянчить да на ноги поставить». Кряхтя и причитая, Авдотья, с трудом сгибая больные ноги, подобрав юбку,  опустилась перед иконой на колени и забормотала. «Отче наш, иже еси на небеси… Да святится имя Твое, да прибудет царствие Твое… Аминь». Теплые, благодатные слезы текли по щекам, давая какую-то надежду и отдохновение от тревог. Помолившись, Авдотья прокурила над печкой одежу, в которой сегодня ходила на рынок. Сбрызнула по всем углам уксусом, затеплила в лампадке новую свечку и, успокоенная, еще раз, на всякий случай перекрестившись, увалилась в перины, сразу же заснув, как только голова донеслась до подушки…

            Орлов не терял ни минуты. Разобравшись в ситуации детально, он приказал уничтожить и бродячих животных. Только кошкам была дана индульгенция, ибо кошки вполне успешно охотились на крыс – основных переносчиков чумы. На улицах ставились приманки – блюдечки с едой. Кошки, приноровившись, выслеживали жертву и мгновенно душили грызуна, пока тот, не подозревая атаки, спокойно лакомился халявным угощением. Граф решил и проблему с голодом. Затейник он был, этот граф. И для Екатерины был рад расстараться на полную катушку. Думы его простирались не только по устранению черной смерти. Он хотел поднять Москву как вторую столицу, реконструировать прежний уклад, подчистить последствия бунта и получить благосклонность и одобрение императрицы. Поэтому лез из кожи вон, как говорили на Руси. Вокруг городских ворот был выкопан ров, который в дождливый день до краев наполнялся мутной глинистой водой. Мостик охраняли вооруженные пистолями и ружьями солдаты. Крестьяне складывали на мостике продукты, особые люди приносили мешочки с деньгами, пропитанные уксусом. Таким образом Москва добывала себе пропитание. Она возвращалась к жизни. Через слезы и смерть, через мародерство и казни, но город начал жить. Колокол, безостановочно бьющий и день и ночь, остановили. Звонарю строго-настрого наказали не звонить без толку, люди немного начали приходить в себя, не слыша ежедневный набат. Екатерина издала капризный указ, прочтя отчет Орлова,  - у Набатной башни Кремля демонтировали колокольный язык, чтобы впредь невозможно было собрать народ. Не самое правильное решение, но тогда Москва вздохнула спокойно и перестала засыпать под непрерывный, похоронный уже, звон.

            А Орлов продолжал подчищать последствия. Его тайная полиция выявила более тысячи бунтовщиков, помимо уже казненных и осужденных по горячим следам. Около трехсот человек были сосланы, еще примерно сотни две наказаны розгами и кнутами. Орлов воспрял духом. Заболевших не было, карантин действовал, народ давно забыл и Амвросия,  и тех, кто его убил. Надо было жить как-то дальше. Кормить голодных ребятишек, шить сапоги, печь булки и бублики… Граф Орлов учредил за заставой в Николаевском монастыре еще одну больницу, из которой, правда, практически никто не вернулся домой. Вместе с ним в Москву прибыли и лучшие врачи, но кроме карболки и уксуса ничего конкретного посоветовать не могли. Черную смерть брали не лекарствами, а карантином. Не знали, как лечить, не знали, чем ее изгонять. Неслучайно Екатерина одна из первых привила себе и сыну оспу, боясь повторения московского бунта. Мудра была матушка-императрица. И хитра не по возрасту. И фаворита себе выбрала под стать. Миссия Орлова заключалась не сколько в подавлении бунта, главный костер которого удалось погасить Еропкину, а изничтожить бубонку, успокоить жителей мерами, не позволяющими выкосить Москву до последнего жителя, и дать, наконец, москвичам покой и сытость. По собственной инициативе Орловым был создан приют для детей-сирот за счет государства. Императрица поморщилась, но деньги дала. Воспитатели из добровольцев скребли керосином сальные волосенки, натирали мочалом худые спины, кормили чем бог послал и, слезливясь, отправляли в наскоро сооруженные спальни. Орлов ежедневно посылал в приют корзины с едой из собственных запасов, собранных с купеческих закромов.

            Через полтора месяца черная смерть сошла на нет. Заболевших больше не было. Заработали городские службы, рынки, ремесленные мастерские. На кладбища потянулся народ с свежевыструганными крестами и цветами – почтить память тех, кого увозили наспех, без поминовения. Москва была спасена. Медленно, отряхивая пепел воспоминаний, она поднимала голову и  смотрела на мир новыми, полными былого страдания, глазами. Сбежавшие жители, кому было куда сбежать, возвращались в город, горько поминая родных и соседей. Задымились печи, запахло свежеиспеченным хлебом, разбитные коробейники с криками слонялись по улицам, предлагая товар по сходной цене. Орлов строго-настрого запретил поднимать цены на продукты и одежду. Мародеров казнили на месте, без разбирательств. Наладили торговлю с деревнями, сняли дозорных с дорог, ведущих к выходу из города. Белокаменная начинала жизнь с нуля…

            Екатерина не забыла Еропкина. Наверно, если бы не решительные действия Петра Дмитриевича, Орлову не удалось бы так быстро поднять Москву. Этот человек всегда в истории был в тени графа. Возможно, потому что так холодно отнесся к милостям императрицы. Сраженный душевным недугом после всех событий, мучимый угрызениями совести, что отправил на казнь людей – зачинщиков бунта, он валялся в смятой постели, с зашторенными окнами, отказываясь от еды, беспрестанно молясь и прося у бога прощения. Петр Дмитриевич был солдат. Но был сентиментален и чистоту помыслов ценил прежде всего. Однако и службу государеву считал важнейшей в своей жизни. Противоречия разрывали его сердце. Матушка пожаловала ему двадцать тысяч рублей и орден Андрея Первозванного. Потом, видимо, посчитав, что Еропкин недостаточно вознагражден, приписала ему четыре тысячи душ крестьян. Орден Еропкин принял с достоинством, дрожа от свалившейся на него чести. Деньги, пожалованные ему, тоже принял, но большую их часть потратил на своих воспитанников и приют для сирот. От крестьян отказался, даже не объясняя причин. Екатерина, не как императрица – как женщина, старого вояку поняла и настаивать не стала. Даже не обиделась по обыкновению. По причине своей гендерной неуемности, всех воспитанников Еропкина, а детей своих у него не было, возвела в княжеское достоинство. Еропкин молча согласился. Что толку противоречить  женщине?

                                                  …………………………. 

            В честь Григория Григорьевича Орлова была выбита медаль – «За избавление Москвы от язвы». Даже после всего, что произошло, Екатерина не хотела признавать, что пропустила черную смерть в балах и флиртах. Назвала «язвой». А в Царском селе в честь графа, победителя моровой язвы, была воздвигнута триумфальная арка. На арке надпись – «Орловым от беды избавлена Москва». Не буду спорить с императрицей. Это и вправду был подвиг гражданского мужества и доблести. Ну, и любви, наверно.                    

              

                  

 

                                                            

 

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться
с помощью аккаунта в соц.сети
Читайте также

Почему? Да потому, что местная кадровая политика строится на диких принципах кумовства и однокровности . В якутии не работает принцип цивилизованной карьерной лестницы. Его и в помине нет. У нас не лестница и не лифт - а рычаг. Кого надо снизу поднимут до высот. Работая кропотливо 10 лет на одной должности ты можешь не вырасти дальше, даже если ты сверхгениалтный профессионал. Да потому, что возьмут кого скажут сверху. Меня удивляет до сих пор тойоны, которые даже двух слов связать не могут. А ведь это основной показатель интеллекта. Сколько программ в якутии целевое обучение, патронат и сопровождение. Только это все на бумажках и в отчетах. А на самом деле в гос учреждениях одно дилетанты. Посмотрите образование в гос учреждениях образования, культуры, строительства и ЖКХ. Да там профильных работников 1-3 найдётся от силы. Так, что если вы цените себя как профессионал как минимум переезжайте в Москву. Зарплата выше и карьерный рост реальнее.

Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации