home
community-header

                    
                    
Мэри Кингсли - отважная исследовательница Африки или Белая женщина на Черном континенте, однa и без охраны.
Africatours - 12 марта 2017 г., 21:43 в Дикари 456

 

 

Пример её удивительной жизни выходит за рамки самых смелых представлений о женской отваге.

Мэри Кингсли (1862—1900) вошла в историю как пер­вая женщина, в одиночку совершившая путешествие в Африку. 

«Она просто сумасшедшая, эта странная мисс Кингсли! Как может женщина, одна, без охраны отправиться невесть куда, в Африку, к дикарям...» — шептались у нее за спиной. Поступок Мэри не укладывался в головах добропо­рядочных англичан, тем более что за окном кареты про­носился не XX, а XIX век — эпоха правления королевы Вик­тории. Разве ж могли они понять, эти леди и джентельмены, что она искала смерти, а не славы. Но Африка сделала ее знаменитой. Мэри Кингсли могла с одним зонтиком наперевес броситься на разъяренного гиппопотама, но краснела и опускала глаза под пристальным взглядом муж­чин. 

— Вот смотрю я на тебя и думаю: и надо ж было тебе родиться такой уродиной. Нет, не спорю, если бы ты появилась на свет в какой-нибудь конюшне, у породистой кобылы, то тогда да... Тогда ты была бы очень даже на своем месте — вполне симпатичная лошадка, а так... Кроме сиделки или экономки тебе не на что рассчитывать.

Мэри с мольбой подняла глаза на мать: вот сей­час она начнет говорить, что лучше бы ее лошади­ное лицо, большой нос и тяжелые веки достались брату Чарльзу, все-таки мужчинам легче прожить с любой внешностью, а ее, Мэри, с таким лицом ник­то замуж не возьмет, и быть ей старой девой до кон­ца дней своих... И вот так каждый раз, как проснет­ся — так и понеслось... 

— ... Замуж таких не берут, и не мечтай! Я мать, кто, кроме меня, скажет тебе правду... — продолжа­ла миссис Кингсли. Мэри отложила в сторону книгу и поднялась с кресла — только что она устроилась поудобнее и, не помня себя, погрузилась в индийс­кие приключения двух англичан, как — на тебе! — опять матушка завелась и, как всегда, невовремя. Мэри молча вышла за дверь. Она привыкла к мама­шиным «комплиментам», но все равно всякий разду­мала, что та могла бы и промолчать, хоть раз: залади­ла одно и то же, одно и то же, — все-таки обидно. 

— Детка, но я же любя... — донеслось из-за двери. 

Мэри вздохнула, она тоже по-своему любила и жалела мать, а потому ей и доставалось за двоих: и за себя и за брата. Чарльзу повезло больше: его от­правили учиться в Кембридж, а бедная Мэри целы­ми днями была вынуждена торчать с матерью, кото­рая стремилась щедро поделиться с ней своей мелан­холией. Это было привычное состояние миссис Кингсли. С тех пор, как доктор Кингсли имел нео­сторожность жениться на собственной кухарке да еще завести от нее двоих детей — Мэри и Чарли, — все родные от семейства практически отвернулись, что стало источником депрессии новоиспеченной миссис Кингсли, которая со временем переросла в меланхолию. Мать Мэри целыми днями валялась в по­стели или бродила по дому, заспанная, неопрятная и обиженная на весь белый свет. Ну а Мэри всегда была под рукой: лекарства подать — она, вывести на про­гулку — опять она, а когда мать впадала в очередное депрессивное состояние, все ее мании и фобии при­ходилось терпеть конечно же тоже ей, дочери. 

Нельзя сказать, что она была такой уж дурнуш­кой. Не красавица, но и не хуже других английских барышень викторианской эпохи — вполне миловид­ная девушка, вот только замкнутая, нелюдимая и ка­кая-то зажатая, с вечно опущенным взором и нелов­ко поднятыми плечиками. Она получила домашнее образование и, помимо стандартного набора дис­циплин: физики, математики, географии, истории и т.д., овладела немного медициной и другими зна­ниями, которые пригодились ее отцу во время путе­шествий по Западной Африке. Чего Мэри Кингсли не могла, так это непринужденно вести себя на свет­ских раутах, лицемерно строить глазки и кокетни­чать с молодыми людьми. 

Ее отец, Джордж Кингсли, известный в Лондо­не врач, постоянно был занят выполнением своих профессиональных обязанностей, но своим люби­мым занятием считал путешествия. За время поез­док он собрал обширный этнографический матери­ал, но до архива все руки не доходили, хотя любую свободную минутку доктор старался потратить на главное дело своей жизни. Правда, минут таких у него выпадало немного. Как истинный фанат он дружил с теми, кто был, можно сказать, «одной кро­ви» с ним, если не по происхождению, то по сути — такими же неугомонными путешественниками: гер­цогом Норфолком, герцогом Сазерлендом, графом Элсмэром. Любимым местом на земле у доктора Кин­гсли была Африка. Мэри много слышала от отца об этом сказочном континенте, но вряд ли смела даже подумать, что сама реально когда-нибудь сможет там оказаться. Только в мечтах, только в надеждах... Она помогала отцу разбирать архив и попутно слушала его рассказы. Другим ее любимым занятием было чи­тать, свернувшись клубочком, словно котенок. Ее восхищали Парк, Бартон, Ливингстон, Стенли. Все великие путешественники были ее идеалами, вот только о реальном мужчине из плоти и крови она не смела мечтать, потому что знала от матери: она уро­дина. С последней надеждой на простое женское счастье девушка рассталась — как она с горечью от­метила в своем дневнике, — когда поклонник кузи­ны Энни, оставшись с Мэри наедине, сделал ей не­ловкий комплимент: он сказал, что у нее «чрезвы­чайно умное лицо и выразительные... брови». Это ж какой внешностью надо обладать, чтобы делали ком­плименты бровям! 

В одно промозглое лондонское утро мистер Кингсли не спустился к завтраку... Он умер во сне. Но беда, как известно, не приходит одна. Не про­шло и полутора месяцев, как этот мир покинула и его сварливая супруга. Так, в 1892 году Мэри Кингс­ли осталась круглой сиротой. Она буквально выпала из привычной жизни. Ей уже исполнилось тридцать, и, как ей казалось, жить стало не для кого, да и неза­чем. Брат давно имел собственную семью, немного­численные родственники относились к ней как к ста­рой деве, то есть с иронией и презрением. Одна, совсем одна... Даже старая служанка миссис Барретт покинула ее! Мэри металась по опустевшему дому, вся в черном, словно встрепанная ворона, и не зна­ла, как жить дальше. Раньше все было ясно, по край­ней мере, она сама чувствовала себя при деле, а что делать теперь, когда впереди только свобода... Сво­бода? О да! Она теперь может есть, пить, спать, бро­дить по дому из угла в угол, даже все разбить и рас­швырять, и никто ей слова не скажет!.. Потому что... Потому что она попросту никому не нужна и не ин­тересна! Однажды рука сама потянулась к маленьким таблеткам, припрятанным матерью, как говорила покойница, «на всякий случай»... Потянулась и сразу отдернулась, — неужели такой случай настал? О, нет! Только не это. Мать страдала от меланхолии, — неуже­ли она, ее дочь, унаследовала и ее недуг? 

«Пути Твоя, Господи, скажи ми, и стезям Твоим научи мя. Настави мя на истину Твою...» — шептала Мэри строки из Псалтыри, не в силах сдержать слезы. 

Но слезы скоро высохли, когда строчки, напи­санные рукой отца в его африканском дневнике, вдруг будто ожили перед ее мысленным взором: «Аф­рика— это свет, краски, вечное солнце, и человек здесь живет естественно и счастливо, как растущий баобаб или пальма. Он не знает одиночества и тос­ки». Глаза сами скользили по строчкам знакомого почерка: «Африка — единственное противоядие против моей тоски. Иначе она вкупе с туманным Альби­оном, убьет меня». Все! Мэри захлопнула тетрадь — теперь она знала, что делать дальше. 

— Это вы серьезно? Да вы попросту сошли с ума! Мэри, где это видано, чтобы барышня одна, без сопровождения, отправилась не куда-то, во Францию, к примеру, а в Африку! — доктор Дорринг, друг отца, просто вытаращил глаза от изумления. 

Мэри опустила голову, слегка втянув ее по привычке в плечи, ну не могла же она сказать, что жизнь — единственное, что у нее осталось, но так за все годы и не поднялось в цене. Какая, собственно, разница, где умирать, если для тебя это чем скорей — тем лучше... Наивный доктор, когда все экстремальные аргументы были исчерпаны, даже разложил перед ней атлас распространенных на Черном кон­тиненте болезней. 

— Вот, смотрите мисс: малярия, дизентерия, холера, тиф... 

— Ну и что? А разве у нас люди не умирают от болезней. От чахотки, к примеру. 

В конце концов доктор Дорринг называл ее реше­ние самоубийством. И он был не далек от истины. 

САМОУБИЙСТВО ОТМЕНЯЕТСЯ 

Летом 1893 года высокая худощавая леди, одетая по моде викторианской Англии в длинную шерстя­ную юбку, застегнутую наглухо хлопчатобумажную блузу, в широкополой шляпке, с кружевным зонти­ком в руке и дорожным мешком за плечачами, сошла с корабля «Лагос» на западноафриканский берег. Або­ригены Сьерра-Леоне — мужчины и женщины в набедренных повязках, с корзинами и блюдами разнообразной снеди на головах — с изумлением устави­лись на странное явление. «Явление», в свою оче­редь, с неменьшим любопытством разглядывало тем­нокожую толпу. То ли это верх бесстыдства, то ли абсолютной чистоты, не имеющей даже представления о первородном грехе, быть может, подумала, глядя на них, англичанка... 

Мэри действительно сразу же почувствовала себя словно в другом измерении. Она писала в днев­нике, что таких ослепительных закатов, как в Сьерра-Леоне, ей не доводилось видеть никогда. Солнце, подобно огромному оранжевому шару, там каждый вечер садится за океан, роняя последние лучи на окутанные туманной дымкой горы, которые буквальной подходят к береговой линии. Воздух там вязкий, словно мед, который, кажется, можно есть ложкой... Экзотика, дикий мир. В густой траве притаились лачуги, по пыльным улочкам, словно в джунглях, прыгают обезьяны, вокруг полно всякой домашней живности. Она поселилась в маленькой хижине на краю деревни и... словно вмиг лишилась памяти. Все мысли из прошлого рассеялись. Другие шепоты и звуки заняли их место: рев гиппопотамов и слонов, чавканье крокодилов, визг мартышек и прочие го­лоса ночной Африки. Они возбуждали в ней перво­бытный инстинкт — выжить! Потихоньку она научи­лась понимать местных жителей, обращаться с ядо­витыми змеями, которые грелись на солнышке в опасной близости от ее жилища, а гуляя по джунг­лям, она могла теперь собирать здешние растения без страха отравиться или пораниться. Всегда, не­смотря на жару, чопорно одетая по английской моде, она вызывала насмешки британских миссионеров. Но однажды этот наряд спас Мэри от неизбежной травмы. Как-то раз, гуляя в лесу, она оступилась и попала в расставленный для диких зверей капкан. Она могла потерять ногу, если бы не суконная юбка с множеством подкладок. 

Местные жители вскоре начали относиться к англичанке с доверием и симпатией, почувствовав ее искренность и доброту в отношении к ним. Сна­чала одна из туземок спасла ее от аллергии, вызван­ной местной флорой, напоив англичанку неведомым зельем, после чего та, уж было простившаяся с жиз­нью, быстро пришла в себя. Ну а вскоре подвернулся случай и для ответного жеста. Она захватила с собой в поездку кое-какие таблетки, и они пригоди­лись, чтобы выходить одного дикаря, заболевшего тропической лихорадкой. Аборигены научили Мэри принимать без ущерба для здоровья здешнюю пищу. Они стали приносить ей вино, овощи, улиток и про­чие «деликатесы», которые надо было есть с боль­шим количеством перца, чтоб не получить кишеч­ную палочку, — англичанка и к этому привыкла, тем более что ее запасы съестного — сухая рыба и пече­нье — уже подошли к концу. Благодаря этому Мэри очень скоро стала у туземцев незаменимым челове­ком, даже местный знахарь начал ее брать с собой к больным. Если его лечение действовало медленно и не всегда успешно, то пилюли, привезенные Мэри, лечили гораздо быстрее и результативнее. Ну а поскольку все туземцы верили, что болезни — происки злых духов, то Мэри стала почитаться там как авто­ритетная белая колдунья. 

Когда ты сам ищешь смерти — она бежит от тебя прочь. В правдивости этих слов Мэри убедилась нео­жиданно для себя самой. Однажды она увидела, как в сторону деревни, где она жила, несется разъярен­ный гиппопотам. Дикари, побросав жилища, разбе­жались врассыпную — они-то уж наверняка знали, что может натворить такой толстяк весом в несколь­ко тонн. Но Мэри, повинуясь неведомому ей самой инстинкту, вдруг схватила свой зонтик и с ним напе­ревес бросилась вперед. Она напала первой, стукнув гигантского зверя изо всех сил острием зонта по лбу. Окрестности заполнил страшный рев — аборигены предполагали, что он означает неминуемую смерть своей странной белой соседки и уж было смирились с потерей. Но они ошиблись. Огромная туша развер­нулась и бросилась обратно в сторону болота, а странная белая леди даже без единой царапины по­шла в обратную сторону, на ходу поправляя выбив­шиеся из-под шляпы пряди. Туземцы начали осто­рожно выбираться из зарослей и укрытий и с суеверным страхом приближаться к Мэри. Нет, они ошибались на ее счет: она не колдунья, она — само божество, пришедшее к ним с небес. 

Мэри и сама не знала, какая неведомая сила толк­нула ее на поединок с гиппопотамом. Быть может, она слышала от отца или прочитала в какой-то кни­ге, что эти звери очень пугливы, и в критический момент инстинкт подсказал ей единственный выход. 

Но что она теперь знала наверняка — депрессия ее оставила. «Оказывается, смертельная опасность — самое лучшее средство против меланхолии», — напи­сала она в дневнике. 

ОДНАЖДЫ ПРОСНУТЬСЯ ЗНАМЕНИТОЙ... 

Британия встречала ее с восторгом. Страна гор­дилась своей соотечественницей, которая стала пер­вой в мире женщиной, в одиночку совершившей пу­тешествие в Африку. Это ведь почти все равно, что на Луну. 

Никому неизвестная, вечно затюканная старая дева, вернулась из своего первого путешествия со­вершенно преобразившейся. Она загорела и окреп­ла, движения приобрели уверенность, осанка — ка­кую-то несвойственную ей прежде величественность и грациозность. Теперь все двери лучших лондон­ских домов были перед ней открыты, и многие счи­тали за честь завести личное знакомство с такой зна­менитостью как мисс Кингсли. Она была нарасхват: то с ней спешат подписать договор на цикл выступ­лений, то просто приглашают прочитать лекцию, то крупнейшее издательство предлагает контракт на книгу... 

Теперь в ее лондонской квартире постоянно зво­нил колокольчик, оповещая хозяйку о приходе все новых и новых гостей. Ей уже не хватало времени на одиночество, чтобы сесть и спокойно описать свои африканские приключения в давно задуманной книге «Путешествие в Западную Африку», обречен­ной стать бестселлером. 

— Ваши первые впечатления от Африки? 

— Вам было трудно найти общий язык с тузем­цами? 

— Как вам удалось завоевать расположение дика­рей? 
— Вы не боялись, что они вас съедят? 

— Что вы чувствовали, когда бросились на беге­мота? — Вопросы, ответы... интервью, брифинги, пресс-конференции. У Мэри кружилась голова. 

Это был сон. Нет, даже в самом радужном сне она не посмела бы мечтать о таком счастье. Да, именно счастье, причем личном... Теперь возможность из­менить свою жизнь уже не казалась закоренелой ста­рой деве такой уж неисполнимой. Она часто ловила на себе восторженные взгляды мужчин и скромно отводила глаза, но по телу пробегали легкие искор­ки, ей хотелось улыбаться...

...но охота к перемене мест вновь ею овладела, и уже в декабре Мэри отчалила в Африку. Одинокая белая путешественница, да еще и без Библии под мышкой, приводила всех встречных в недоумение. Что она позабыла в Африке? Как отважилась приехать сюда без супруга? Тем не менее, закон не запрещал дамам путешествовать в одиночку, о чем Мэри Кингсли не раз напоминала властям. А когда африканцы вопрошали, где же ее муж, она отвечала «Я его там ищу» и махала рукой в том направлении, куда держала путь. Кто же устоит перед таким напором? 

В Габоне Мэри спускалась на каноэ по стремнинам реки Огове и собирала редкие сорта рыб, которые затем получили ее имя. Если чересчур близко от ее лодки проплывал крокодил, Мэри шлепала его зонтиком по голове — для порядка, чтоб знал свое место. 

 

 

 



Как-то раз она вызволила из капкана леопарда, который мешал ей спать жалобным визгом, но вместо того, чтобы метнуться прочь, зверь начал ее обнюхивать. «Поди прочь, дуралей!» — ругнула его мисс Кингсли, и зверь побежал восвояси. Против английской леди никто не устоит! 


​Даже свирепые каннибалы из племени фанг опасались с ней связываться. Мисс Кингсли вовсе не желала, чтобы каннибалы разрезали ее на кусочки, «пусть даже и аккуратные». Прибыв в деревню каннибалов, она сразу же назвала вождя разбойником. Вождь так опешил от нахальства, что счел нужным оправдаться, сообщив ей по ходу немало полезных сведений о законах и верованиях своего племени. В свою очередь, Мэри помогла его матери, вскрыв гнойник на ее ноге и обработав рану антисептиком. Своим рандеву с каннибалами путешественница осталась довольна. Пускай она подхватила в одной хижине вшей, а в другой увидела на стенах сумки с отрезанными пальцами, ушами и «другими частями тела». Зато, по ее мнению, каннибалы очень уважали своих матушек — европейцам есть чему у них поучиться! 

Современники отмечали ее бесстрашие, а Киплинг, один из ее знакомых, говорил: «Поскольку она все-таки человек, то должна бояться хотя бы чего-то, но я так и не выяснил, чего именно».

 

 

Во время Англо-Бурской войны Кингсли отправилась в Кейптаун и записалась медсестрой. Она работала в госпитале Симонстауна, занимаясь пленными бурами. По словам коллег, мисс Кингсли «превратила эту мертвецкую в настоящий санаторий». Через два месяца она заразилась тифом и умерла 3 июня 1900 года. 

 

  Перед смертью она попросила, чтобы ей позволили умереть в одиночку, как умирают животные, а ее тело похоронили в море. Оба желания были исполнены. И скромная старая дева обрела последний приют у африканских берегов, как и рассчитывала когда-то…"

«Все-таки Черный континент что-то творит с белыми людьми. Он точно сводит их с ума», — про­изнес доктор Каре, опуская ей веки.

 

 

 

 

Нравится
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации