home
user-header
Вторая часть. Когда пропал свет. "Короткие белые ночи", начало.
9 февраля 2016 г., 22:37 472

ЧАСТЬ 2.

КОРОТКИЕ БЕЛЫЕ НОЧИ.

 

Пролог.

 

         Был поздний вечер, но Город, как всегда летом, был наполнен гудками машин, криками детей и музыкой, несущейся из открытых окон домов. Летними белыми ночами в Якутске не бывает темно, и люди не спят, как будто пытаясь впитать в себя больше света перед долгой зимой. Но в этот вечер небо заволокло тучами, которые оседали все ниже. Из-под домов, стоящих на сваях, пахнуло холодом. Лежащие всюду частички тополиного пуха, ярко-белые и невесомые днем, сейчас, казалось превратились в ковер из свинцовых кусочков, покрытых тяжелой пылью. Город принял серый цвет и притих.

         …Над тучами пронеслась черная тень. Город не видел, как она, теряя свой цвет, начала расти от центра к окраинами, опускаясь на улицы невидимым покрывалом. Город не мог этого видеть…

 

 

         Рослый мужчина в светлой рубашке, доверительно наклонившись через прилавок, что-то быстро говорил молоденькой продавщице. Продавщица хихикала, кокетливо играя цепочкой в глубоком вырезе блузки. Дверь открылась и в магазин забежала маленькая девочка, сжимавшая что-то в кулачке. Она нерешительно направилась к ним, но продавщица, не отвлекаясь от мужчины, отмахнулась от нее:

         -В ту кассу, девочка!

         Мужчина глянул на девочку, потом на часы и заторопился.

         -Ну ладно, Светочка, я пойду. Дела, дела, дела… Но я сегодня еще могу и зайти. К вечеру. Во сколько ты заканчиваешь?

         Продавщица покраснела.

         -Ай, вы все шутите и шутите… Меня жених встречать будет.

         -Эх, был бы помоложе лет на … - притворно вздохнул мужчина и вышел из магазина.

         …Из потного кулачка были извлечены несколько монет и бережно положены около кассы. Полная пожилая продавщица ласково наклонилась над девочкой.

         -Что будешь покупать, маленькая?

         -«Сникерс» маленький, тетя… - робко ответила та.

         -Ну у тебя тут рубля не хватает, ну да ладно… Потом занесешь. Ты же часто к нам ходишь, живешь рядом?

         Девочка обрадованно махнула головой и вприпрыжку выскочила из магазина.           

         Она весело бежала по проулку, поднимая сухую пыль белыми сандалетами. Был вечер и накопившийся за день зной поднимался от земли. Из-под стоявших вокруг домов несло влажной прохладой.

         -Эй, маленькая, постой! – окликнул ее мужской голос.

         Девочка остановилась и недоуменно оглянулась. От стены дома отделился крупный силуэт и подошел к ней.

         -Это не ты сейчас около магазина потеряла? – протянул он ей раскрытую ладонь. На ладони матово блестела десятирублевая монета с желтым ободком.

         - Нет, - испуганно замотала головой девочка.

         -А, ну тогда раз я поднял, возьму себе… - сжал ладонь мужчина. – А вон там что блестит? Во-о-он там… - показал он пальцем.

         Девочка обернулась и подбежала к указанному месту. Там между пыльными камнями сверкала еще одна, такая – же монета. Она подняла ее и принесла мужчине.

         -Ну, раз ты подняла – значит, она твоя, – отвел ее руку мужчина. – А знаешь, наверное их много кто-то потерял. Давай вместе поищем? Пошли?

         Девочка, разглядывавшая необыкновенное богатство, послушно взяла его за руку и они медленно пошли в сторону от блока домов, разглядывая землю. Внезапно девочка выпустила руку мужчины, побежала вперед и подняла еще одну монетку.

         -Нашла, нашла! – весело закричала она. Мужчина хитро улыбнулся. От радости девочка заскакала на месте. Потом вдруг закричала еще громче:

         -Мама, папа! Я деньги нашла!

         И побежала обратно к домам. Там стояли две еле различимые фигуры.

         Мужчина отошел в тень и смотрел на то, как они, взявшись за руки, уходят.

         Сладкая боль в паху нарастала. Мужчина выругался и пошел прочь.

         Девочка огорченно лежала в кроватке. Папа и мама, не слушая объяснений, поругали ее и сразу уложили спать. Испугавшись, девочка не стала рассказывать им о добром дяденьке. Две монетки были зажаты в ее кулачке.

         А наутро она уже все забыла… 

 

 

         Глава 1. ПТИЦА: «ПОЛЕТ» НА КОЖАНОМ РЕМЕШКЕ.

 

         …Пыльный цветок разрыва вспухает на желтом полотне дороги. Сидящие вокруг пацаны недоуменно смотрят на меня («Ну, что же ты сержант…?») и один за другим  сползают с брони под огромные плавно вращающиеся колеса бэтээра. Я тоже валюсь с внезапно ставшей скользкой брони («…это из-за крови… кровь, оказывается, скользкая» - медленно проскакивает  мысль…) Небо опрокидывается на спину  и черная тень перечеркивает его по диагонали…  

 

Москва. Июнь 2004 года.

Я очнулся в темноте. В тишине гудел кондиционер и дышала женщина, спавшая рядом. 

Спросонья посмотрел на женщину. «Твою мать…» - испугался я. В полумраке - вместо глаз у нее был огромный черный провал… Кошмар сна продолжался. В Афгане я видел такое у трупов, после взрыва в замкнутом пространстве: на теле повреждений нет, только вместо глаз черные впадины – глазные яблоки лопаются от перепада давления… Я проснулся полностью и включил свет…

Половину лица жены скрывали черные шелковые наглазники. Ненавижу я эту американскую штуку для самолетных перелетов. Но жена их любит - никакие шторы не удерживают яркого июньского солнца по утрам.

Пропиликал телефон. Снова и снова…

Звонил Шиз. В Якутске умер Никола.

Пришло время сдержать слово…

 

После разговора с Шизоидом я открыл холодильник. Налил стакан коньяка. Полный. Помянул, помолчал и набрал номер Помощника.

Трубку сняли как всегда, после второго гудка.

         -Сергей? Пусть в ближайшем «Космополитене» будет статья, что от этих…, как его, очешников, наглазников…, ну которые в самолете дают – морщины появляются, если в них всю ночь спать… А то жена достала уже – просыпаюсь, а рядом чудо в перьях, без глаз… До инфаркта так доведет своими наглазниками…

         -Понял. Сделаем, Птица.

         -Как там на заводе?

         -Все в порядке. Товар отгружен, сырье получено, рекламаций нет, договора выполняются, деньги получены…

         -М-да, «хороший дом, хорошая жена – что еще надо для старости…»

         -Абдулла кривил душой, Птица. У него было много жен…

         -Ладно, Сергей. И еще… Когда ближайший рейс на Якутск?

         -Сейчас посмотрю… Через четыре часа.

         -Вылетаем. Организуй.

         -Понял. Будет сделано, Птица.

 

Афганистан.  Февраль 1984 года.

 

         - Птица, нас, как кусочек мяса, кинули в мясорубку, - сказал Шиз. Он сидел у колеса «сто тридцать первого» Зила и ковырялся штык-ножом в банке с мерзлой тушенкой. Шизоид любил сравнения.

 – Причем не в электрическую, чтобы не мучаться, а в обычную, с ручкой… Кто только ее крутит…   

         Наш инженерно - саперный батальон уже вторую неделю выполнял несвойственные ему функции. Вместо наведения мостов и строительства укреплений  комбат на утреннем разводе все выделял и выделял взводы на сопровождение автоколонн – пацаны уезжали и пока не вернулся никто. Писарь, двадцатипятилетний еврей Савелий, сперва рассказывал нам, что колонна напоролась на «духов», вроде есть «двухсотые», - но сейчас уже больше молчал, постоянно курил и не отвечал на вопросы. Каждую ночь он сидел в штабной палатке и что-то писал. Офицеры ходили злые, прапор, старшина роты, запил, из палатки  выходил лишь для проверки караула, бессильно матерясь, если где-то обнаруживал какой-нибудь «косяк».  Хотя раньше мог запросто «набить морду».

Не выдержав, мы как-то попытались расспросить Савелия, чем он там ночью занимается, но он замкнулся, с каким-то старческим знанием - сквозь очки - рассматривая наши лица. Кто-то не выдержал его взгляда и сбил его ударом с ног. Как по сигналу, толпа накинулась на Савелия, который даже не сопротивлялся. На крики и шум из палатки выскочил прапор с автоматом, грохнул очередью в воздух, разобрался в ситуации и разогнал пацанов. Толпа стояла и молча смотрела, как седой прапор уводит качающегося писаря в палатку.

Потом прапор долго разговаривал с Николой на краю расположения.

Никола, чуть погодя, подошел ко мне,  и сказал:

-Птица, в общем, такое дело... Отойдем? 

Помолчал и продолжил:

- Старшина просит Савелия больше не трогать… Грузов «двести» очень много... Приказ – до личного состава информацию об этом не доводить. В общем, передай всем, чтобы Савелия больше не трогали… И так у него крыша уже поехала… По ночам он документы на груз составляет…

 

Шизоид и Кычкин были якутами. Мы познакомились в Забайкалье, город Борзя, куда попали в сержантскую учебку. Я учился на 1 курсе фармацевтического отделении мединститута в Москве, когда вышел приказ после первого курса всех студиозусов забрать в армию. Больше всего я удивлялся тому, почему меня, будущего медика, направили в саперы.

Птицой меня прозвали меня за то, что мать в детстве называла меня «птичкой нашей». А отец у меня профессор орнитологии в университете. Я как-то по приколу со скуки рассказал про это парням по взводу. А им дай только повод…

Шизоид был из Якутска. Славка Шаноев. Но на первом построении – сержант никак не мог правильно прочитать его фамилию, написанную в ведомости от руки: «Шиноев… Шизоев...Ши…»  Славка умильно улыбнулся и помог: «Шизоид!» Так и прилипло. 

 Шиз до армии учился в университете на факультете иностранных языков и иногда веселил нас, командуя взводом на немецком, «хохдойче» - как он его называл. Получалось прикольно, типа «эсэс на марше!». Как-то случайно, навстречу взводу, который вел Шизоид, как обычно оравший что-то непотребное по-немецки, попался майор, начштаба полка, недавно переведенный из Германии. Он удивленно остановился, потом хохотнул и  крикнул Шизоиду что-то, также на немецком. Шиз скомандовал взводу «смирно!» и мы  грохотнули сапогами, приветствуя майора. «Зер гут!» - смеялся майор.  

Никола Кычкин был откуда-то из деревни. В университете не обучался, но был начитан страшно. Как-то раз он сказал: «Птица,  у нас зима почти семь месяцев в году. Рассветает в одиннадцатом часу утра, темнеет в четвертом часу дня. Холодно. И что мы можем делать? Только читать».  Невысокий парень с темным лицом и огромной грудной клеткой борца. От непоседливого Шиза, который постоянно шутил и смеялся, его отличало  спокойствие, немногословие и постоянное железобетонное добродушие.

Когда мы первый раз попали в засаду – в общей неразберихе только Шиз и Никола, не спеша и прицельно, как на охоте, грамотно отстреливались. Глядя на них, пацаны смогли взять себя в руки.  А на войне нервничать нельзя.  

 

Наша очередь пришла на следующее утро. Батальон, поредевший почти вдвое, хмуро стоял на построении, когда начштаба выкрикнул:

-Третья рота, первый взвод! Сопровождение колонны!

Белянчиков негромко выматерился. Батальон смотрел на нас. Слухи расходятся быстро.

 

… Через два часа я лежал за небольшим взгорком и смотрел в небо. Осколками мины мне посекло ноги, двигать ими я не мог, да и не хотел. Уже почти никто не стрелял. В воздухе барражировали «крокодилы», расстреливая ракетами горы. На дороге горели бензовозы. Рядом со мной лежал Никола и жмурил свои и без того узкие глаза, залитые кровью. Он был ранен в голову и грудь.

-Слышь, Птица…

-Че, Никола?

-Умру, ты приедь ко мне на похороны… Обещай, а…? Тогда я не умру здесь… Лучше дома…

 

…Тот бой в ущелье был для большинства из нас последним. Во всяком случае, для меня и Николы – долго и утомительно нас вывозили в санитарном транспорте, в одном селе наш автобус обстреляли, пару раз мы застревали в грязи и один раз машина сломалась. Наконец, я оказался в госпитале в Ташкенте – Николу сгрузили где-то раньше по дороге, когда я спал без сознания. Я тогда еще подумал, что, скорее всего - это он будет на моих похоронах. Это было не трудно представить: большие раны мне зашили, а вот рваные ранки от мелких осколков у меня на ногах загноились. В ЗабВО, где мы были в учебке, это называлось «забайкалкой». Она была у всех на первом году службы из-за того, что кирзачи, как наждаком, «стирали» ноги. Возникали огромные язвы. И ни один врач не мог определить природу этой дряни. Говорят, что это чисто психологическая проблема первого года службы. Потом я расспрашивал пацанов из других округов: все говорили, что эта беда была и у них в частях и тоже на первом году. Но у меня она появилась на втором году, а в момент ранения я был в кроссовках…

Задыхаясь от бессилия, молясь по ночам всем богам, я представлял себе, как где-то там, на такой же кровати и под таким же синим солдатским одеялом с черными полосами - лежит и не спит Никола. И от этого становилось почему - то легче. 

Каждый день медсестра меняла перевязки. Больно не было. Я равнодушно рассматривал пропитанные гноем бинты. Страха не было тоже, было только какое-то покорное ожидание чего-то, что произойдет обязательно.

 Как-то медсестра делала перевязку. Пацаны выскочили из палаты в коридор – от моих ног уже несло гнилью. И тут в палату заходит Шизоид: морда расцарапана, рука  торчит на «вертолете», перпендикулярно туловищу, затянутому в гипсовый корсет, но сам как всегда улыбается…

Поведя носом, он присвистнул, помолчал и отозвал медсестру в сторону. Потом они  вернулись и Шиз начал руководить процессом перевязки. Сестра подчинялась ему беспрекословно, она и так уже отворачивалась, пряча слезы, когда видела мои опухшие ноги. Азиатское лицо Шизоида почему-то внушило ей доверие.

Она промыла раны, как сказал Шизоид, раздавила ложкой таблетки стрептоцида и густо засыпала порошком раны. Сам Шизоид сидел рядом, прикрыв глаза и что-то негромко шепча. Потом Шизоид сказал сестре, чтобы перевязку не делала, пусть сохнет. Я лежал, спокойно глядя в потолок.

К утру раны покрылись корочкой. Дело пошло на поправку...

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться или зарегистрироваться
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации
Обратная связь