home
user-header
Всех служивших в Советской Армии с праздником.
23 февраля 2016 г., 21:54 519

Орудие.

 

            В сквере Сан Саныча Рыжикова поставили пушку. Так написали газеты города. Нет, ребята, это не пушка. Это – гаубица. Орудие. Так говорил капитан Бабилюлько.

            1984 год. Монголия. Сайнд-Шанд.  «Мертвые пески».

Мы летим в «ЗИЛах-131» по равнине, покрытой каменным песком. Монголия! Пустыня Гоби. И мы первые. Кто хочет романтики? Это было у нас.

Гаубицы М-30 образца 1937 года. Калибр 122 миллиметра. Основное оружие Победы в Великой Отечественной войне. Посмотрите любую хронику тех лет. И вы увидите М-30. Орудие двух с половиной тонны веса. 12 килограммовый снаряд.  В начале восьмидесятых наша армия еще была ими оснащена. Не удивлюсь, если и сейчас она на вооружении. Это как автомат Калашникова. Просто и безотказно. Половина армий в мире была вооружена ими.  

А во мне пятьдесят килограмм.

Можете себе представить: воспитанный мальчик, в первый день учебки, я обратился к сержанту на «вы»… Толпа смеялась. И в столовой, когда все, голодные, расхватали со стола хлеб, мясо, кашу в бачке – я посмотрел на них и сказал: «Вы, что звери, что ли… Проще разделить…»  Никто делиться не стал.

Мне повезло: после учебки я попал в Монголию, в пустыню Гоби. Город Сайнд-Шанд. Артдивизион 102 танкового полка. 1 гаубичная батарея.

Зашел в батарею, сел на табуретку (на кровати сидеть – учебка отучила): смотрю, сидят пацаны моего возраста, улыбаются. Разговорились – оказалось, казахи, ребята из ПТУ. Русский язык на пять баллов, на вид: якуты. Сидим, подшиваем подворотнички, я успокоился вроде… Потом задаю глупый вопрос: «А где все?» теперь их очередь удивляться: «Да здесь…Кадрированный у нас полк…» И я задаю еще один, непробиваемый по глупости, вопрос: «А сколько вы отслужили?» Они смеются: «Да, по полтора года…» Блин, я – «молодой», попал в дедовскую батарею…

            Наутро дневальный, «с тумбочки», в полвосьмого (или в семь? Уже не помню… Двадцать с лишним лет прошло…) лениво крикнул: «Батарея, подъем…» Батарея  повернулась на другой бок. Я же (…е…ная учебка…) уже стоял около койки, одетым по форме. Все сонно хохотнули.

На завтрак никто не пошел. Я пошел с дневальным и спокойно сел за большой стол. Дневальный – мой «годок» (тоже отслуживший полгода), принес бачок с мясом, булку белого хлеба и чайник чая. Вскрыл штыком банку сгущенки и начал знакомиться. Фархад Султанов – узбек из Ташкента, кореш до дембеля…

Командир батареи построил нас в девять. Капитан Бабилюлько Владимир Сергеевич (тогда, правда, старлей – но для меня капитан по жизни!) Украинец с наглой мордой, козырек фуражки на носу  - служившие знают, что это высший армейский шик. Беззлобно поиздевался сквозь усы над всеми, ткнул старшину в живот пальцем, отчего тот по-детски захихикал, покачался на кончиках сапог и объявил, что вот пришел новый сержант, останется после дембелей, ему рулить, и не дай Бог…! Батарея смотрела на Бабилюльку (его так все называли – наверное, вместо слова «Бог» – восхищаясь им). Я тогда не понял, что происходит, думал, может я что - то не понимаю. В это время подошел длинный СОБ (старший офицер батареи) Белянкин и комвзвода – 2: Цыганенко. Белянкин,  в офицерской плащпалатке, постоял молча, разглядывая меня, хмыкнул и вдруг тоже ткнул старшину батареи пальцем в живот. Батарея грохнула. Белянкина тоже любили все. Цыганенко – так же едино все ненавидели. Не любил он солдат.

Дедовщины у нас не было. В 1 гаубичной. Бабилюлько не терпел. В прайде может быть только один лев.

…Блин, какая тяжелая штука – гаубица! Расчет должен состоять из 12 человек.  Нас было четверо. Кадрированный расчет. Дикий мат после крика «орудие к бою!», ломом двигаешь станины, ящики со снарядами водитель просто скидывает с борта грузовика. Панораму в корзину. Уровни на середину. Наводишь. Сводишь стрелки. Водитель уже прет двенадцатикилограммовый фугас. Заряд. Команда: «Выстрел!» Баммм! И понимаешь, что для этого стоит жить… 

Но до этого – тренировки до изнеможения. «Орудие к бою!»… станины развести, брус под них, танковые «пальцы» в каменную землю кувалдой… «Отбой!», станины свести, вставить балку, закрутить, забросить станины на фаркоп «ЗиЛа»…  Высоко… А потом: «Орудие к бою!»… Снова и снова…

Офицеры готовились к войне. Это была их жизнь.

До конца жизни буду вспоминать Бабилюлько и Белянкина. Под конец службы  Бабилюлько попросил меня побыть нянькой – посидеть в квартире с его сыном, которому было семь (или шесть?) лет, пока он не съездит с женой в Читу на три дня (то ли за гарнитуром, то ли за чем-то еще…) Я сидел с пацаном, имени которого уже не помню, в настоящей квартире из гражданской жизни, в которой была ванна и горячая вода. Играли с ним в пограничников, в машинки, перестреливались из самодельного оружия, которого у него было – море… А сейчас… Кто сейчас оставит своего ребенка с чужим мужиком на несколько дней? Потом внезапно приехали Бабилюльки и я вдруг понял, что не успел прибраться в доме… Как мне было неудобно, даже посуду не помыл…

Каждое лето и зиму мы по два месяца жили в лагерях, в палатках. Зимой – на одну палатку одевается вторая палатка, буржуйка на угле с трубой и личный состав спит, не раздеваясь на деревянных нарах. В ватных штанах и телогрейках, накрывшись одеялами и шинелями. Поворот с одного бока на другой производится всеми вместе – иначе невозможно – места не хватает. Так и спали. Если один на правом боку – значит и все на том же. А что? Для сплочения личного состава очень даже ничего… 

Летом воду привозили раз в день и, как только на горизонте появлялся грузовик с цистерной - к нему бежал санитар с кружкой хлорки. Причем, бегал очень хорошо. Добегал раньше толпы и вкидывал свою хлорку в цистерну. Потом устало брел обратно, а 18-19-летняя толпа, не успевшая его поймать, также устало набирала воду в термоса: «Теперь не попить… Хоть помыться… А, что сделаешь… Работа у него такая…» Тем паче медик делал пацанам  любую справку, чтобы отлежаться пару дней в санроте …

 Последнюю зиму жили в сорокаградусный мороз в казарме без отопления. Гарнизон Чойр. «Долина смерти». У всех ушанки с верхним обгорелым краем – засыпаешь у печки, сделанной из бочки и утыкаешься головой в раскаленный бок.

И еще. Зимой и летом - ветер. Ветер был всегда. Все ходили и свистели. Чтобы не слышать ветра. Причем Пугачеву… «Айсберг» … «А ты такой холодный…» Ее было время.  Насвистывали все. С переложением на кавказские и среднеазиатские мотивы. Иначе сойдешь с ума от постоянного гула ветра. Стекла в казарме были мутными, от бивших в них песчинок – пустыня Гоби стучалась в окно…

С ума и сходили. В соседнем гарнизоне мимо поста проходил компан (монгол) с ребенком. Часовой подозвал его к ограждению и пристрелил. Типа нападение на пост. Ребенка не заметил. Компана часовой повесил на колючку и стал ждать разводящего. Ну, очень, гад, хотел в отпуск…

Мальчик добежал до своих и все рассказал. Сейчас тот часовой, конечно, уже вышел. Наши дали ему по самое «не хочу». Но  не больше 15 лет.

И что вы расскажете мне про интернациональный долг?

Нас, когда мы стали «котлами», пытались «зачморить» «деды».

Я орал, как бешеный: «Сай, Исай! Сай!» («Бей!») И Исай Сивцев, призывавшийся со мной из ЯГУ («студенческий призыв» 1983 года), бился и бился с «дедом», который  здоровее был его в два раза. Падал и вставал. Якут, блин, якут! Победил же!

Ачет Иванов. Змей. Молча и тихо ставил всех на свои места. Иногда и бил. «Иванов, Иванов, ну что я тебе сделал…» - орали подчиненные со всеми возможными акцентами всех народов СССР. Но очень тихо. Понимая, что они где-то виноваты и  прокололись. Что делать? Это Армия. Без этого нельзя…

Под дембель, за три месяца до него, я был дежурным по дивизиону и тут пришел начальник артиллерии полка (начарт) – вполне неприятная личность. Приказал открыть оружейку, посмотрел на все, понюхал автоматы зачем-то… Пьян был, собака, подполковник…

Он подумал и сказал через пару минут: «Таблички на всех пирамидах – разные! За-ме-ни-ть! На однообразные! Полчаса на исполнение!»

«Есть!» - сказал я, и дневальные побежали к старшинам батарей. И тут меня вызывает Бабилюлько, и мы обсуждаем будущие стрельбы. И я – идиот, сижу в каптерке и не контролирую, что происходит… Через полчаса стою в оружейке перед начартом и тот показывает мне три оружейные пирамиды, на которых таблички одинаковые и тут же поворачивается и показывает:

Е-е-е… Я вижу на четвертой пирамиде аккуратные тоже табличке, но – другие!

Е-е-е… Не поменяли, суки…

И начарт бьет меня в скулу!

 

Мать твою субординацию! Дайте мне пулемет, и вы поймете, кто владеет миром!

 

Через пять минут, я загонял прикладом пулемета в пирамиду Абдуллаева, старшину батареи, который положил на мою просьбу: не приказ же! Сержант не может отказать сержанту!  Абдуллаев орал: «А-а-а! Без пулемета не можешь!»

 «Могу…» - сказал я и вытащил штык от карабина. Длинная и очень неприятная штука. «Пора…» - сказал я.

Тут…

«Э-э-э… Попов, в общем, не пора…» - сказал КаДэ Агафонов.

Я оглянулся. За решеткой оружейной комнаты, которую я предусмотрительно закрыл: стоял весь офицерский состав дивизиона и начальник артиллерии полка. Белый, как кусок материи на «подшиву» - подворотничок.

 

КаДэ – это командир дивизиона. КаДэ я уважал. За немногословность. За то, что он однажды при мне он закатал в ухо «летехе», оскорбившему ни за что такого же сержанта, как я. Лейтенант упал в пыль, и его унесли в палатку.

И за случай с лейтенантом Томашевичем. Он, найдя у своего взвода «левый» магазин с патронами, на утреннем разводе расстрелял его в воздух.  Выпускал пар. Снимал стресс. Называйте, как хотите.

Встает солнце. Все красное. Каменная пустыня. Сонные пацаны в строю. Зима. Холодно. Лейтенант впереди строя в восемьдесят человек. Лейтенанту года 22.  Объясняет, где нашел патроны и, что так делать нельзя. Толпа спит. Лейтенант вытаскивает короткоствольный автомат и бьет очередью в горизонт.

Браво! Мысленно я аплодировал.

 

Советская Армия могла проиграть все сражения. Но противник никогда бы не победил Советскую Армию. У нас есть лейтенанты, могущие расстрелять горизонт.

КаДэ вышел на стрельбу. Выяснил, что произошло. Потрепал летеху по плечу, забрал автомат. И ушел. Все. Инцидент исчерпан.

Это КаДэ. 

 

Все было. И когда стал «дедом» - гонял «ЗИЛ-131» к однокласснику на «тридцатьпятку». Это воинское преступление: ездить на машине без разрешения. «Тридцатьпятка» - это 35 километр от Чойра. Там в маленьком гарнизоне служил «Кирилл», он же Димка Кириллин, работающий сейчас главным инженером на Накынском алмазном месторождении. До этого он так же приезжал ко мне, но не застал. Ну, что же, я тоже «дед». И я еду…

Ехали с Фархадом Султановым, Фархад, правда, больше спал: все равно степь, прямая и ровная. Я ехал и свистел. Ветер бил в окно. Я счастлив.

Кирилла мы тоже не застали. В их части были учения. Но я помню ветер в окно и песенку, которую я насвистывал.

PS: Огромный привет и спасибо моим армейским друзьям из учебки  города Борзя, ребятам второго («якутского», его так и называли: костяк там был из Якутии) танкового батальона 102 танкового полка Сайнд-Шанда (Монголия), ребятам 37 пехотного полка города Чойр, «Николе» (Валентину Николаеву) – старшине отдельного секретного спецвзвода, расположенного в 37 полку. И все, что я написал – моим друзьям замкомвзводам 3 гаубичной Ачету и Исаю  от Тимохи, замкомвзвода 1 гаубичной… Наш артдивизион по итогам стрельб  был первым по дивизии в 1984 - 85, а результат делали мы  - лучшие командиры орудий гаубичной артиллерии в дивизии. «Якуты». В Армии так называют всех, кто из Якутии. Независимо от национальности.

PPS: А в сквере Сан Саныча с орудия сняты поворотные механизмы и еще много чего. А зря. Дети бы играли… Эта штука, в общем-то, безобидная…

           

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться или зарегистрироваться
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации
Обратная связь