home
user-header

                        
                        
Прогулка по городу (Рассказ с иллюстрациями А.Ягужинской)
28 мая 2020 г., 16:34 979

...На ранее чистенькой кухоньке, а теперь закопченной, давно без ремонта, как и во всём доме, за это время образовался немыслимый бардак. Надо бы убрать, но я, почему-то ничего не соображаю, дрожащие руки ведут свою партию и вытворяют нечто ведомое только им одним. На плите - пустая гусятница, рядом - кастрюлька с чем-то закисшим, заплесневелым и вонючим. Отправляю это в унитаз, вонючую кастрюльку сразу в контейнер, она, всё равно, ржавая да без ручек.

 

 

 


Возвращаюсь на кухню, но там всё равно воняет тухлятиной, и я пока не вижу, от чего. Есть хочется, и тогда я решаю что-нибудь приготовить. Кладут мои шаловливые ручонки в гусятницу кусочки сырой курицы. Обнаруживаю, что часть кусков курицы случайно выброшена в помойное ведро, достаю их оттуда, и бросаю тоже в гусятницу тушиться, но как попрёт оттуда какая-то непонятная красная пена! И всё это прямо на плиту! И вся духовка заполнена какой-то слизистой массой, в которой сломанная пополам сковородка вся ржавая и её меленькие осколочки повсюду, а так же – тухлые яйца, кальмары, спьяну положенные туда вместо холодильника и там забыты, и теперь всё это жутко воняет... Короче, пока всё это ликвидировалось, меня чуть было не вырвало! Открываю окна, спасаю помещение от этого свинства, вынося в контейнер горы мусора.

С отвращением ем омерзительную овсяную кашу, похожую на клейстер. Потом, глядя в окно на непогоду, меланхолично пью позавчерашний чай с вареньем, сняв с него перед этим белую со светлой празеленью, плесень. Затем, с ненавистью ленивого человека к сизифову труду по быту, мою посуду, протираю тряпкой выцветшую и порезанную ножом, клеёнку на столе. С кухней всё. Усталость притягивает меня к дивану, как к гигантскому магниту, но надо прибраться и в комнате. Распахиваю окна и здесь, начинаю уборку. Свежий воздух, ворвавшийся в помещение, бодрит и придаёт сил. В контейнер летит много скопившегося за несколько лет постоянной занятости на работе, хлама, до коего ранее не доходили руки, и теперь, наконец, когда работы уже нет, дошли. Натыкаюсь на пыльную связку каких-то старых тетрадей. Это личные дневники ещё со школьных лет, которые мне, в конце концов, когда дни стали похожи, как клоны, вести надоело. Разрезаю бечёвку, выбрасываю её в ведро, протираю каждую толстую тетрадь влажной тряпицей от пыли. Беру тетради одну за другой, открываю их в случайном порядке, читаю, открывая их наугад: «Утро. Еду на автобусе в Марфино... Проезжаю указатель с надписью ХЛЕБНИКОВО. Первые две буквы кто-то замалевал синей краской. Сразу несколько голосов в нашем автобусе прочитало вслух то, что без этих букв получилось. Раздалось ржание. Едем дальше. Какое чудесное утро!..», пролистываю сразу несколько страниц и читаю: «Когда мы работали на прополке или сборе редиски и свёклы в жару, изнывая от зноя и жажды, это было ещё полбеды. Гораздо хуже было в дождь  и холод. Мы так сильно замёрзли, когда свёклу эту собирали, что мои руки закоченели, и совершенно мне не повиновались. Невозможно было расстегнуть пуговицы, и мне помогали...», дальше читаю, всё так же, случайно.

«…В раннем детстве до меня как-то долетело незнакомое доселе слово: "х*й". Спрашиваю у родителей, что это такое. Они отвечают, что это такая деталь от трактора и что слово это только для узких специалистов, и его произносить не нужно. Время шло, и, волею судеб, оказались мы в деревне, где был трактор. Возле него возился механизатор. Спрашиваю: "Дядь, а где у трактора х*й?"»,

«…Интернет, блин! Форумы, сообщества, бла-бла… почему людям так нравится общаться с посторонними людьми? Меня и на друзей-то не хватает, а френдиться с теми, о ком ни хрена не знаешь... Под аватаркой красивой девушки скрывается пенсионерка, а молодого человека - лысый толстяк лет 50-ти. А тролли... Далеко не всегда это хулиганистые подростки. Скорее всего, это не красивые, одинокие женщины, про которых никогда не подумаешь, что они на такое способны, так как в жизни они ведут себя тихо. Стесняются в силу воспитания и элементарного страха хамить в трамвае или на рынке. Трамвайному хаму незачем прятаться в сети. Он испытывает удовольствие от вида обиженного и негодующего лица жертвы. Эти же - люди из робкого десятка, совестливые... Но только в жизни, где до них легко добраться. В сети же легко затеряться. Там они ничего не боятся, вот и отыгрываются за своё унижение в жизни. Их объединяет одно общее качество: глупость. Потому, что умный человек не станет распространять негатив. Да и времени на это жалко...»,

«Есть такая заповедь: "Не судите, да не судимы будете".  Я все заповеди, чтоб вникнуть, понять смысл, пропускаю через себя и рассуждаю: Судить-рядить легко. А ты влезь-ка попробуй в чужую-то шкурку-то! У всех по-разному работает башка, разной скорости мышление и разная логика. Поэтому, что-либо кому-то советовать - глупая затея. А делать человеку замечание из-за того, что он не так поставил машину или надел не тот костюм – не целесообразно, так как машину в городе поставить вообще трудно, особенно, если ребёнок подавился орехом, и его срочно в больницу везли. Костюм тоже не так легко подобрать. Далеко не всегда "красиво" и "удобно" идут рука об руку! Грамотно всё подобрать и всё учесть (климат, работу, после работы и прочее) далеко не всегда удаётся. И переодеться тоже далеко не всегда получается. Есть такие граждане, которые постоянно зудят: "Седину закрашивать надо!", "Кошку свою из дома зачем выпускаете?", "Немолодая женщина на самокате - неприлично!" и так далее, тому подобное. Особенно достаётся супругам алкоголиков, как будто именно они виноваты в том, что мужья пьют... От несправедливости этих обвинений хочется по черепушке как звездануть!.. Вот и говорит Господь: «Не судите, да не судимы будете! Каким судом судите, таким и вас судить будут…», а я говорю ещё и ещё раз: Не твоё собачье дело, почему кто-то не замужем, и сколько ему лет, не твоё собачье дело, почему люди не заводят детей, не твоё собачье дело, почему человек без работы!!! «Не твоё собачье дело!!!» Усвой это, и тогда будет мир. А все заповеди для того, что бы был мир!»,

«…Или другая заповедь: «…подставь другую щёку...» Есть такая шутка: "Если тебя ударят по правой щеке, то подставь ему левую, а потом сделай ему хук в живот и ногой в пах!", а я скажу серьёзно: "Не трожь говно, вонять не будет!" - Куча говна, заветрилась, и запах никого не тревожит, а если палочкой туда ткнуть, то сразу же такое пойдёт зловоние! Так и с агрессивным человеком, провокатором, так и ждущим, что бы устроить драку, потому что ему скучно. Начнёт приставать, задевать, не реагируй никак, ему надоест, он отойдёт прочь, и слава Богу. Если же поддашься на провокацию, то может случиться беда. Мне скажут: «Хамам нельзя спускать!». Но есть отморозки, что не перевоспитаются от того, что им дадут в нос, если он нарвётся на более сильного. Они отомстят, когда за ним будет больше силы. А если его не наказать, то ему потом незачем будет мстить. А если будет он тебя презирать за то, что ты не отреагировал, так и хрен с ним, пусть, чего хочет, то и думает, его проблемы. Думать не запретишь... Зато будет мир, не будет угрожать опасность из-за угла, никого из родни не нужно будет ни от кого оберегать и прочее…»

Задрёмываю, тетрадь выпадает из рук на пол, от чего тут же пробуждаюсь и вижу, что вечереет. Однако тепло, судя по приятному ветерку из открытых окон. Стиральная машина замолчала. Сосед заглушил газонокосилку или насос, не знаю уж, что там у него… Стало тихо.

 

 

В последнее время, после того, как произошла  моя катастрофа, не люблю выходить на улицу днём. А теперь, когда нет ещё и работы, это уже полный крах всего. Обычно за последнее время не раздвигаю штор, когда в окно бьёт яркое, весёлое солнце, а сижу в комнате безвылазно и ем ложками торт прямо из коробки. Дневники – дело прошлое. В толстой тетради уже не пишу ничего о жизни, о боли, о том, что всё - ложь… прошло время толстых тетрадей. Я убираю стопку дневников на полку, отхожу на расстояние и смотрю на них, как они стоят, воткнутые в случайном порядке, среди книг. И это – вся моя жизнь!

Сидя дома иногда смотрю фильмы на домашнем кинотеатре с банкой пива и солёными орешками, всё это употребляю, обливаясь слезами. Но не на какой-нибудь слезливой мелодраме, нет, а при виде бегущей лошади, например. Ни с того, ни с сего. Недавно довелось посмотреть "Полное затмение" с молодым Леонардо Ди Каприо. Видены-перевидены мной фильмы о людях с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Были среди них очень даже неплохие, например, "Уайльд", "Капоте", "Время прощания", "Горбатая гора". Но именно этот фильм о французских поэтах А. Рембо и П. Верлене - истинный шедевр! До этого Леонардо Ди Каприо был для меня, как пустой звук. Но здесь, в роли Рембо, он себя показал, как великий артист! Надо же! Как этот юный мальчик мог проникновенно сыграть! Гений перевоплощения! Да и другой актёр тоже играл прекрасно, ничего не скажу. Я в полном восторге от этого фильма, хотя мне было и тяжеловато смотреть его конец. Этот фильм стал проблеском света в моей вселенской тоске, но не смог, однако, эту тоску из моего сердца вытащить и раздавить. Нет, это не так просто…

Разве что, под вечер могу выйти в супермаркет за пивом. Но чаще выхожу ночью, брожу по двору в тишине и молчании. Или сижу на ступеньках лестницы, ведущей под гору, к супермаркету, и курю, курю, курю…

 

 

А иногда, в синих сумерках, поздно вечером или в плохую погоду, когда другим людям не до прогулок, и все они быстро идут по домам, не смотря по сторонам, я выхожу из дома. Надвинув на лицо капюшон, иду на людную улицу и, смешавшись с безликой толпой, где никому нет до меня дела, иду дальше без направления и цели, неизвестно, куда и зачем, без мыслей в голове, без настроения, без лица… смотрю вокруг, безо всяких эмоций по поводу увиденного.

И вот, сейчас я выхожу на вечернюю улицу. Увидев толпу зевак вокруг стоявшего трамвая и белого «батончика» скорой помощи, подхожу и долго стою в этой толпе, глядя на раскуроченный трамваем труп старухи, застрявший между колёсами. Рядом валялись её авоська и палка. Водитель в нелепой шерстяной шапочке, хватаясь за голову, бегал то из трамвая, то обратно в трамвай, хватаясь за голову, и вид у него был потерянный и жалкий. Сейчас у него тоже произошла его катастрофа. Машины скорой помощи и подъехавшей полиции стояли возле рельсов, все люди из трамвая давно вышли, но ещё внутри оставались какие-то две женщины, одна из которых, молодая, билась в истерике, а другая гораздо старше, отирала ей лицо большим белым платком. Толпа вокруг этого зрелища всё росла и ширилась, люди прибегали посмотреть с соседних улиц и из тех трамваев, которые выстроились длинной цепью за остановившимся виновником происшествия. Насмотревшись на всё это, бреду дальше по улице. Без цели и без себя…

 

 

Ветер задул холодный… захожу в обшарпанный выставочный зал, чтобы немного погреться. Несмотря на то, что вход был свободный, там не было ни души. Понятно, мало, кому интересны какие-то картины. Разве что, горстке мастодонтов-интелов, которым за семьдесят. Предыдущее зрелище вызвало у публики гораздо больший интерес. Одинокий, немолодой художник ходил взад и вперёд по залу, и шаги его гулко отзывались в пустом помещении. На стенах висели картины, написанные мрачно-серыми цветами и назывались: «Задворки», «Человек с больной рукой», «Болезнь», «Смерть», «Пьяная», «Ноябрь». Слоняюсь по залу, лениво созерцая депрессивные полотна. Художник подошёл ко мне. У него был большой семитский нос, кучерявая грива чёрных с проседью волос, борода пророка и невозможно-грустные глаза с тяжело нависшими веками и набрякшими подглазьями, словно бы, выражающими многовековую скорбь всего еврейского народа. Наверно и он пережил свою катастрофу. Общаться мне не хотелось. Даже с ним. Но уйти сразу не позволило воспитание. Он протянул мне «амбарную книгу» и попросил оставить отзыв, если мне нравится выставка. Беру из его рук книгу отзывов и сажусь за журнальный столик, на котором лежали буклеты с фамилией этого художника, то ли Гуревич, то ли Познер, не помню. Мой отзыв должен был быть третьим. Когда художник отвернулся, продолжая мерить шагами зал, я очень быстро и по диагонали целой страницы пишу толстым маркером слово: «ОХ*ИТЕЛЬНО» с тремя восклицательными знаками и стремительно покидаю зал. Выйдя на вечернюю улицу, ещё какое-то время брожу, пока не возвращаюсь к трамвайной остановке на перекрёстке, где недавно под трамваем погибла старая женщина. Можно ли сказать о том, что в её жизни произошла её катастрофа или она, наконец, отмучилась, и эта смерть принесла ей освобождение, уже мне не узнать…

 

 

Большое пятно крови и какие-то ошмётки в нём ещё оставались вокруг правого рельса. И старик в плаще стоял над пятном крови, сосредоточено на него глядя, а голос пожилой женщины за моей спиной прокомментировал: «На кровь смотрит! Интересно ему! Раз столько крови натекло, то что от неё осталось…». Затем пришёл молодой таджик в оранжевом жилете с ведром песка и засыпал этим песком кровавое пятно. Мимо прошла молодая женщина, толкающую коляску с младенцем. Она была в хорошем настроении и рассказывала кому-то по телефону через гарнитуру о том, как отдыхает, пока ребёнок спит, и просто светилась от счастья, а выглядело это странно. Как спектакль одного актёра. Декорация - вечерний город, на сцену выкатила коляску актриса, изображающая молодую мать, она широко открытыми глазами смотрит на зрителей, но её блуждающий взгляд не на ком не останавливается, потому что она в тёмном зале никого не видит, и ведёт монолог сама с собой, в пустоту. И на сцене это не вызывает вопросов, потому что все понимают условность театра. На улице же, среди прохожих, она смотрится, как умалишённая.

Иду мимо неё, прямо в мини-маркет не только погреться и укрыться от ветра, но и от такого голода, что охота сожрать не только голубей, собак, слона, его родителей, друзей, слониху и слонёнка, но и сидящих на них людей, их дома, семьи и всю их чёртову Индию, но и выхлебать Индийский океан, если, конечно, он будет заполнен пивом, а плавать там будут вяленые воблы, кольца кальмара да щупальца осьминогов и каракатиц. Мною же выпито 30-ть лет назад Аральское море, с его рыбами, сожраны сайгаки, джейраны, ослы и верблюды с его берегов. «Возьму бухла…» - думаю, и «конкретно затариваюсь» выпивкой, еле волоча купленное, начинаю потреблять содержимое бутылок прямо по пути в парк, а там уже устраиваюсь в дальнем уголке, на берегу водоёма. Вливаю в себя обжигающую жидкость, прямо из горлышка, опорожняя бутылки одну за другой.

Не хотелось ни о чём думать, ничего знать, но вожделенное опьянение никак не наступало. Разочарованно отшвырнув в кусты пакет с пустыми бутылками, встаю, но ноги, почему-то не идут. Они, как будто бы, вросли в землю, как корни дерева. И мне вдруг показалось то, что я теперь - дерево. И вместо волос у меня пышная крона, вместо рук - ветви с листвой, и стою среди других деревьев в густом лесу, а вот идёт настоящая старая лесная ведьма и ведёт за собой огромного серого волка. Волк тот скалит острые зубы, а баба Яга ухмыляется зловеще, посверкивая третьим глазом где-то сбоку, и оба идут прямо на меня. Ой! Страшно-то как! И не убежишь. Ведь я – дерево! Вдруг я обильно писаюсь, и длинный ручеёк стекал к пруду, на берегу которого  стою, «превратившись в дерево». Худая женщина лет пятидесяти в длинном сером пальто и шали с распущенными волосами, которые трепал ветер, и большой собакой на поводке, разговаривая по телефону и хихикая при этом, прошла мимо, едва заметив меня. А я, закончив изливать из себя выпитое, вдруг сгибаюсь пополам, меня вырвало, и то, что из меня выходило, сильно пахло алкоголем. Меня выворачивало и выворачивало. А когда в желудке ничего не осталось, я вдруг понимаю, что я - никакое не дерево, а ржавый корабль, простоявший 30-ть лет в пустыне на месте высохшего Арала. И теперь вода пришла, и надо только постараться и доползти до неё, чтобы снова плыть, чтобы снова мой капитан стоял за штурвалом. Это передвижение кажется мне вечностью, так как вода как-то уж очень далеко от меня, и даже кажется, что начался отлив, и пока я ползу к воде, она убывает, оставляя на берегу кисель из медуз и раковины моллюсков. И, наконец, я доползаю до вожделенной воды и, прямо в одежде, сажусь на илистое дно прудика. Одна голова моя торчит над гладью воды, с большой трубой, из которой валит дым, и я во весь голос издаю истошный вой пароходного гудка. Потом заваливаюсь на бок, так как  очень хочется спать. Клонит в сон невозможно, я засыпаю и… падаю. Вода накрыла меня с головой. Начинаю захлёбываться, барахтаюсь, выбираюсь кое-как из пруда и, во всём мокром и грязном, бреду домой. Вода стекает с меня, оставляя за мной след слёз. Стремительно надвигаются сумерки, а я всё иду. И не помню, где иду, сколько это по времени, где я вообще, иногда я куда-то проваливаюсь, падаю куда-то, где-то лежу, потом просыпаюсь от того, что холодно, мокро и жёстко, что-то мешает. И тогда начинаю ползти, потому что встать не в состоянии, да и ползти нет уж сил, но нужно как-то двигаться, а куда – хрен знает. И тогда я решаю катиться, как полено, под гору, и качусь, качусь, но уже тело всё грязное и в синяках, а голова больно бьётся о землю, из разбитого носа пошла кровь со слизью. И я не помню многого, что за эту ночь происходит, пока я на улице города качусь по земле. Куски времени выпадают из моей памяти. Я то сплю, то не сплю. Иногда я летаю, но летаю как-то не хорошо, кружась так, что меня укачивает и выворачивает на землю. И опять – запах блевотины в сочетании с запахом выпитых напитков. Сознание немного прояснилось, и я понимаю, что на автопилоте, как почтовый голубь или кошка, попадаю в свою калитку.

Дома под горячим душем одновременно моюсь и стираю одежду, прямо в ванне, в одежде раздеваюсь постепенно догола. Мыльная пена повсюду, на стенах, клубы пара. Я захлёбываюсь, начинаю кашлять и снова блевать, так как угораздило меня снова задремать. Кое-как кладу на решётку сушить пальто, потом джинсы и свитер вешаю на трубу. Вытираюсь. Голова кружится так, что кажется, будто на ней пропеллер от вертолёта, настойчиво высверливающий из меня мозг, а меня вгоняющий, как гигантский винт, в землю, через пол дома, подпол, подвал…

Выпив крепкого чаю, пытаюсь засыпать в своей кровати, на свежих простынях, но мне мешает эта ревущая центрифуга, которая безбожно вертит со страшной скоростью кровать со мной, и разрывает мою голову на куски… охота встать и выйти с балкона вниз, пролетев, как птица, над городом и закончить жизнь, ударившись об асфальт. Интересно, чем я ударюсь сначала?..

Утро было кошмарным. Меня колбасило не по-детски. За глоток холодного пива хотелось продать душу дьяволу, но встать было совершенно невозможно. Может быть, смерть сама ко мне придёт?..

 

 

 

Избранное
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться или зарегистрироваться
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации
Обратная связь