home
user-header

                        
                        
Откровения священника Верещагина об Оймяконе и оймяконцах (часть 1-я)
sachaja
Pro аккаунт
19 октября 2020 г., 22:19 в Author.Ykt.Ru 1753

  

 

 


 

Пост посвящен 150-летию Якутской Епархии

 

Положительное влияние православия на жизнь аборигенного населения Якутии XIX–начала XX века неоспоримо, даже несмотря на то, что коренные жители нередко оставались верны своим традиционным верованиям. Якутская епархия внесла существенный вклад в развитие культуры жителей нашего края. Священно- и церковнослужители всей душой стремились улучшить качество жизни вверенных им людей. Ими активно распространялись и внедрялись правила по профилактике распространенных в то время заболеваний, например, глазных, желудочно-кишечных, оспы и т. д. Огромная работа была сделана по улучшению быта аборигенного населения. Немаловажное значение для нас имеют составленные служителями церкви того времени различные документы. Например, так называемые метрические книги – основной источник при изучении истории родословной и генеалогического древа.

 

 

Кроме того, церкви повсеместно стали очагом зарождения системы народного образования, формирования кадров якутской интеллигенции. Благодаря стараниям епархии были созданы первые якутские учебники. Так, в 1858 году появился «Якутско-русский словарь» и учебник «Краткая грамматика якутского языка» под авторством Д.В. Хитрова.

 

 

КРАТКАЯ СПРАВКА:

 

Дмитрий Васильевич Хитров, Дионисий (1818-1896) – епископ Русской православной церкви, епископ Уфимский и Мензелинский. Миссионер, переводчик священного писания и богослужебных текстов на якутский язык, автор первой азбуки и грамматики якутского языка.

 

В 1895 году под эгидой православного миссионерского общества создан «Букварь для якутов». Данное пособие позже было переиздано еще 3 раза – в 1897, 1898, 1901 гг.

 

 

Быстрыми темпами по всей Якутии открывались школы. Так, если в 1888 году в Якутской епархии насчитывалось около  20 церковно-приходских школ и 13 школ грамоты, то уже через 10 лет их количество возросло почти в 2 раза, среди которых числилась и Оймяконская школа грамоты.

 

В этих заведениях дети инородцев могли обучаться не только грамоте и Закону Божьему, но и арифметике, геометрии, гражданской истории, истории русской литературы, географии, пению и даже физике. По данным «Отчета о состоянии церковно-приходских школ и школ грамоты Якутской епархии за 1890/91 учебный год», число православных детей школьного возраста в Якутской епархии составляло 41692 человека, в том числе 21120 мальчиков и 20572 девочки.

 

 

Служители церкви не только учили местное население русскому языку, но и сами учили язык саха. «Духовенство здесь обязательно должно знать якутский язык; и к чести якутского духовенства нужно бесспорно отнести знание якутского языка» – говорилось в наставлениях для священнослужителей.

 

 

Большой исторический интерес представляют обзорные статьи о жизни и быте прихожан, публикуемые в различных церковных изданиях. С двумя из них предлагаем вам ознакомиться. Это статьи, вернее сказать, письма Николая Ивановича Верещагина, несшего свою миссионерскую службу в качестве псаломщика в Оймяконской Вознесенской церкви. Адресат, к сожалению, нам неизвестен. Конечно, некоторые наблюдения Верещагина субъективны или устарели, но есть и такие, которые до сих пор являются крайне актуальными и позволяют провести определенные параллели с сегодняшним днем.

Следует учесть, что в ряде случаев, автор пишет о себе в третьем лице, так как говорить иначе считалось у священников неэтичным, особенно, когда речь шла о каких-либо совершенных ими благодеяниях. Даже свое авторство Верещагин скромно указывает непонятной на первый взгляд аббревиатурой - С. Як. Е. В., что означает, священник Якутской Епархии Верещагин. Вкратце остановимся на его биографии.

 

Николай Иванович родился в 1856 году в семье протоиерея, окончил Благовещенскую духовную гимназию. В 1878 году посвящен в сан диакона, затем  священника, и назначен на служение к Камень-Рыболовской церкви Камчатской Епархии. В 1880 году назначен членом духовного попечительства Камчатской епархии. С 1881 года миссионер в корейской миссии Янчихэнской церкви (Южно-Уссурийский край), в 1882 г. – переведен на служение в Кумарскую церковь Камчатской епархии, в 1884 г. – в Николаевскую церковь г. Благовещенска. В 1887 г. переведен в Якутскую епархию. В 1889 г. был понижен до должности псаломщика в связи с пьянством, в 1892 г. – по той же причине ему запретили священнослужение. В 1893 году назначен исполняющим должность псаломщика Соттинской церкви, в 1894 году – разрешено священнослужение с назначением иереем Чичимахской церкви.

В период с 1903-1905 гг. нес службу в Оймяконе, после чего был откомандирован в сане священника к Ой-Бясьской церкви в Восточно-Хангаласском улусе. Как в дальнейшем сложилась судьба Н.И. Верещагина нам неизвестно.

В церковно-приходской школе, основанной Николаем Ивановичем Верещагиным на земле Оймяконья учились Семен Иванович Егоров (1892-1924) и Иван Семенович Слепцов (1893-1929), ставшие впоследствии первыми просветителями района.

 

ИЗ ПОЕЗДКИ В ОЙМЯКОН (письмо первое)

 

Наконец-то я, благодарение Всевышнему, добрался до богоспасаемого Оймякона, и, несмотря на то, что прошло много времени с момента моего прихода сюда, я только сейчас вооружился тростью книжника и скорописца, чтобы исполнить Ваше желание и мое обещание писать к Вам.

 

 

Позвольте начать с Якутска, оставленного мною 11 сентября (1903 г. – прим. С.С.), в 3 часа по полудни. Переплывши многоводную Лену, я тотчас отправился верхом, в сопровождении 3-х якутов в ближайшую от реки юрту, в которой пришлось провести 2 ночи. Прибыл туда уже в глубокие сумерки. Улегшись в постель, я был завален целым роем разнообразнейших отрывочных мыслей, вызванных моим назначением на Оймякон, мыслей, которые также быстро улетучивались, как и появлялись. Я был не в состоянии остановить мое воображение на какой либо одной точке; напрасно мне хотелось перенестись в место своего нового служения, ибо предо мной стояла непроницаемая таинственная завеса, которую я не мог раздернуть, хотя и знал, что за неё не пусто. Между тем, какая-то сила неудержимо увлекала меня назад в Якутск.

 

 

Дорога до Алдана, очень хорошо Вам известная, более чем удовлетворительна в сравнении с путем заалданским. Ехали всегда шагом, что ужасно набивало оскомину. Притом из города я отправился не особенно здоровым: у меня болел правый бок в такой сильной степени, что совершенно невозможно было лежать на нем, свободно дышать, кашлять и даже чихать. И потому я, пользуясь хорошею дорогою, очень часто проходил пешком по 5-8 верст. Кроме того, не мог самоуверенно сидеть в седле, не зная какого темперамента и поведения моя лошадь. Но все это составляло бы половину беды, если бы во мне было ровное и спокойное расположение духа, нормальный сон и удовлетворительный аппетит. Ничего подобного у меня не было, несмотря на очень хорошую погоду и движение в чистом воздухе.  Никогда в дороге не завладевала мною меланхолия так сильно, как именно в этом путешествии. Даже картины  природы, иногда очень живописные, не только не восхищали меня, как прежде, но и не развлекали. А здесь было чем восторгаться и не имея поэтической души!

 

 

 

 

 

 

 

Ночевали под открытым небом, опасаясь останавливаться в населенных пунктах, как не свободных от элемента и ссыльного и туземного,  любящего пожить за счет чужой собственности. При этом нельзя не упомянуть о том, что мой подрядчик, староста, окружал меня полным вниманием и заботливостью. Видно, внушения, преподанные ему, не остались без внимания, засев в его голову гвоздем…

 

…От Алдана путь, на протяжении 200 верст шел часто по самому берегу реки, усеянному крупными, нередко острыми камнями, частью прибрежным лесом, так что постоянно приходилось то спускаться к реке, то подниматься на яр. Подъемы и спуски эти часто были столь вертикальны, что заставляли людей сходить с седел и совершать путь пешком, а лошадей – скатываться на некованых копытах, испорченных каменистыми дорогами. Многие из них, обремененные грузом, падали. К тому же в это время шли снега, сокрывшие единственную тропу, ведущую в Оймякон. Таким образом, мы ехали не по дороге, а совершенно наугад. Ночевали в палатке, которая спасала только от ветра и снега , но не от холода, который проникал в постель отовсюду.  Бывало, разоблачившись по домашнему,  ляжешь в постель, тебя завалят шубами, одеялами; герметически закупориваясь, вместе с головою, в одежде скоро начнешь чувствовать ощущение от разливающейся по телу теплоты; но тебе душно…, проделываешь для притока свежего воздуха соответствующее отверстие, и вот, усы, подушка и края отверстия покрываются сначала влагою, а затем льдом. Между тем, от целодневной верховой езды ноги, бока и спина ноют, а сон, к несчастию, не приходит. Все это заставляет метаться в постели до позднего часа ночи, пока усталый, часто до совершенного изнеможения, не заснешь тяжелым тревожным сном, пока холод не разбудит тебя, но в каком виде! Одна шуба на ногах, другая с боку, одеяла в беспорядке, половина лежит на снегу. В постели холодно, вне её еще хуже. Быстро соскакивая и набрасывая на себя что-нибудь теплое, стремительно бросаешься к ярко пылающему костру, около которого и делаешь свой туалет. Умывшись грязною водою, покрытою кружками застывшего жира, оставшегося в посуде от вчерашнего ужина и наскоро помолившись Богу, принимаешься за чай. Затем подается недоваренное, жесткое мясо сомнительной чистоты в посуде столь же сомнительного качества.  С одно стороны – непривычка есть рано, с другой – невольное отвращение. До еды ли тут?!

 

 

 

 

Но вот лошади готовы; они заседланы, навьючены, – и мы отправляемся в путь. И так изо-дня в день, с тем, однако, различием, что путь этот, чем дальше мы пробираемся, делается труднее и труднее.

Проехавши 200 верст от Алдана, мы поворачиваем как бы в сторону, поднимаемся на очень какой-то большой хребет, с которого видны синеющие вдали алданские горы.

 

 

 

 

Вот мы уже на самой вершине горы, а кругом нас возвышаются горы еще выше, так что оконечностей некоторых из них совсем не видно: они в облаках. По сторонам дороги масса больших деревьев, разбитых грозами в щепки. Так велика в этих высотах сила притяжения электричества или «элекричества», как выражается наш староста, необыкновенный любитель цветистой речи! Мы едва движемся; бедные животные, под тяжелыми вьюками едва передвигают ноги, то ежеминутно путаясь в ветвях какого-то ползучего, похожего на сосну дерева, называемого туземцами кедровником, то проваливаясь в промоины. Наконец, мы спустились на лед реки Серебряной (Имеется в виду р. Кёмюс-Юрях, приток Восточной Хандыги второго порядка. – прим. ред.), названной так потому, что в бассейне её есть серебряные россыпи, существование которых подтверждает и известный в Якутске геолог Черский, побывавший, между прочим, и на Оймяконе.

 

 

 

 

От этой реки путь наш лежал также по горным речкам, якутских названий которых я не помню. Горы, идущие по обеим сторонам речек так высоки, что зимою лучи солнца совершенно не проникают до их середины, а летом достигают её лишь около полудня. Ехали большей частью по обсохшим местам с каменистым грунтом, не решаясь двигаться по льду в виду того, что он еще не окреп и лошади без подков. Встречалось на этом пути много опасных мест, затруднявших движение: то сплошная, стремительно падающая вода с подводными камнями, то гладкий, зеркальный лед, по которому если иногда, по крайней необходимости, и шли лошади, но постоянно падали, будучи не в состоянии подняться до тех пор, пока люди общими усилиями не снимут с них тяжести и не поднимут на ноги. Нередко, чтобы не изувечить лошадей, прибегали к топорам, которые делали лед шероховатым настолько, насколько это требовалось для более или менее безопасного перехода животных. Но и это достигало своей цели лишь наполовину.

 

 

 

 

 

 

Изображая характер оймяконского пути, я совершенно не в состоянии воздержаться от того, чтобы не сделать следующее замечание. Если уж якуты не желают устроить между Якутском и Оймяконом санного пути, вследствие своей привычки ездить верхом, то, по крайней мере, во избежание извода несчастных лошадей на протяжении длинного пути, по недоделанной «адамовой земле», они подковывали бы их. И этого нет!... Просто делается обидно за якута, и досадно на него. Десятки и сотни лет мучит он сам себя и свою скотину, теряет дорогое время и здоровье, подвергает свою и чужую жизнь опасностям, но не только не хочет проникнуться сознанием необходимости в приискании способов более легкого передвижения, нежели какое искони существует у него, но и как бы старается отогнать от себя всякую мысль об этом. Проклятое невежество, узаконенное веками, держит слишком крепко в плену нашего туземца и вряд ли скоро выпустит его.

 

 

 

 

 

 

 

И езда же, в самом деле, по таким местностям, где приходится лезть на такие кручи, от одного воспоминания о которых и теперь становиться жутко! Приведу иллюстрации.

Однажды мы ехали по какой-то речке, то влезая на берег, то опять опускаясь на русло её. По сторонам громадные, почти вертикальные горы. Но вот по речке представляющей водопад, ехать нельзя. И мы, чтобы миновать опасное место, поворачиваем влево, вбираемся на высочайшую гору, забросанную деревьями и отрывками скал. Нам нужно было сделать перевал чрез неё в 10 верст расстоянием: подъем горы тянется на 5 верст, как и спуск. Я все это пространство прошел пешком, останавливаясь через каждые пять минут, чтобы перевести дух...

...И вот я спустился, или вернее сказать, скатился с горы на берег какой-то реки, где увидел, в числе нескольких лошадей с якутом и своего росинанта (в данном случае кляча, старая, заморенная лошадь /ирон./. – прим. С.С.), которого отпустил на волю пред тем, как взбираться на хребет. В этот момент я был похож на человека, только что вышедшего из жаркой бани: весь мокрый, а белье и подрясник хоть выжимай! Меня давила невыносимая жажда. Наконец, слава Богу, скоро мы приехали к месту ночлега, где уже пылал большой костер и кипели чайники. Опрокинув в себя неограниченное количество чашек горячего чая, с естественною в сих случаях жадностью, как и подобает после хорошей бани, но не обсушившись за невозможностью сделать это вследствие холода, я тотчас  убрался в постель для того только, чтобы провести бессонную ночь. Изрядно разбитый, я с самого утра не смыкал глаз, пред которыми, как призрак, торчали то пройденные мною гора, то бедные животные после трудного перехода…

…Но этим переходом мои страдания еще не исчерпываются. Впереди меня ожидало еще несколько пренеприятнейших перспектив оймяконского пути.

 

 

 

 

 

 

 

Не далее, как через 2 дня, нам пришлось сделать опять перевал, отделяющий Алданский наслег от Оймяконского, и какой перевал! Это ничто не иное, как громаднейший хребет, представляющий из себя совершенно снежную пустыню, где нет положительно никакой растительности. Не видно даже больших черных камней, сокрытых под толстым слоем снега. Словом, всюду снег и снег! Подъем этого хребта тянется на 15 верст и столько же верст и спуск с него. Глубина снега около двух аршин. Чтобы, по возможности, легче пройти этот хребет, впереди обоза шел 65-летний старик-якут на лыжах, выбирая удобный путь. Этот «Спиридень», кажется, всю свою жизнь провел в путешествиях по диким дебрям Якутского округа, где каждый кустик, каждый камень и прочее известны ему так же хорошо, как и свои пальцы. Бодрый не по летам, вечно суетящийся, распорядительный, правдивый и отважный настолько, насколько и терпеливый, «Спиридень» этот положительно незаменим в дороге. Словом, по внешнему виду это заклятый дикарь, со всеми его традициями и предрассудками, а по внутреннему миросозерцанию – человек совсем не якутского духа, если можно так выразиться. Нельзя было не удивляться той мощи, с которою он взбирался на лыжах на хребет, пробуя глубину снега палочкою, с которою никогда не разлучался. К счастью, снег, несмотря на свою глубину, был настолько уплотнен, что лошади, особенно следовавшие в середине и хвосте обоза (их было 54), шли более или менее свободно, хотя иногда и проваливались по самое брюхо, да так неожиданно и быстро, что я едва не слетел с седла на шею «Чернаго», как именовался якутами мой конь. На самой вершине хребта мне указывали на верховья реки Индигирки…

 

 

 

 

 

 

 

…Не дай бог попасть сюда в метель: ложись и готовься к смерти!.. Для аборигенов страны этот хребет наводит такой ужас, что самое жгучее желание их, во время пути из Якутска в Оймякон, заключается в том, что небо не посылало снега. Даже в очень хорошую тихую погоду они пересекают этот хребет не иначе как в наличности всего обоза; поэтому отставать здесь друг от друга строго воспрещается. В этот памятный день к месту ночлега мы приехали лишь поздним вечером. Был канун празднования иконы Казанской Матери. До Оймякона оставалось 300 с лишним верст...

 

 

 

 

 

 

 

…На другой день был переезд в 45 или 50 верст. Дорога пролегала опять горами, а последняя четверть ее шла по льду какой-то речонки. Очень узенькая, речка эта бежит среди гор, которые местами очень близко подходят к ней, в виде высоких, отвесных стен, напоминающих длинный, извилистый и узкий коридор. В некоторых местах выступы скал висят над самою дорогою и головами путников, так что и глядеть на них страшно: вот-вот думаешь, сейчас упадет и превратит тебя в кровавую, не имеющую вида, массу! Природа этого уголка донельзя дикая и угрюмая – настоящий медвежий угол! Так как по гололедице оставаться в седле было бы небезопасно, то я и должен был пустить в ход свою собственную пару, отмахавши на ней около 10 верст и упарившись елико возможно. В двух верстах от урочища Сунтар, где мы остановились для ночлега, находилась первая юрта, до которой добрались мы, переехавши громадную пустопорожную территорию…. …Но я, несмотря на приглашение отдохнуть в ней, предпочел остаться в лесу, чтобы переменою температуры не причинить своему надорванному здоровью какого-либо ущерба. К слову сказать, в продолжение мучительной дороги, я несколько раз прихварывал, хотя об этом не сообщал никому из своих спутников, которые, однако, догадывались, что со мной творится что-то неладное. После выезда с Сунтара мы ночевали в снегах еще 3 суток, а затем – 3 раза в юртах.

От Сунтар характер дороги резко меняется. Крутые обнаженные утесы исчезли, потянулись возвышенные равнины, окаймленные высокими горами, сплошь покрытые лиственничным лесом…

 

 

 

 

 

 

 

…Проводя параллель между Охотским и Оймяконским трактом, должен сказать, что оба эти тракта представляют из себя совершенные противоположности. Охотская дорога – очень хорошая и приятная. Оймяконская – прямо-таки злодейская, убийственная. Говоря о качествах того и другого пути, я имею в виду лишь зимний путь. Того, что перенесено мною на этом пути, я не пожалею и лютому, отчаянному врагу своему и, кажется, лягу в гроб с воспоминаниями об этой адской дороге. Общая карта этой дороги такова. Лес и лес, все один – вечно девственный лес. Ужасные горы, стремительные реки и потоки, глушь непроходимая, топкие болота, невидимые, неведомые опасности таятся на каждом шагу в глубине лесной. Страшные погибельные места для небывалого человека: или утонешь, увлекаемый быстрым течением реки, или разом попадешь в болотную пучину и пропадешь. Кроме того, в лесах во множестве бродят медведи и дерзкие волки, вместе с кроткими лосями, оленями и лисицами, горностаями, белками и прочими животными. Повторяю: ничего подобного, за ничтожными исключениями, я не видел по Охотскому тракту, зимняя езда по которому спокойна и даже прелестна.

Я въехал на Оймякон с расслабленным телом, растрепанными мыслями и чувствами, совершивши свое путешествие в 50 дней. Местоположение Оймякона, расположенного на равнине, обрамленной со всех сторон отдаленными горами, мне не понравилась и показалась скучной. Может быть, это и действительно живописный и здоровый уголок Якутского края, но не зимой, а летом. Здесь одна листвень и изредка тополь, растущий по берегам речек; других деревьев совсем не видно; вода (речка) в 2-х верстах от храма и домов причта. Собак нет; кошек не водится; о вездесущих воробьях, тараканах и клопах и понятия не имеется; блох и тех мало. Даже мыши появляются здесь изредка, тогда как я видел их по пути, во время остановок, неустрашимо шнырявшими у костра…

 

 

 

 

 

 

 

…Вместо хлеба употребляется хайях, с примесью какого растения, вероятно для вящшаго ( устар., церк.-слав. наибольший, лучший – прим. С.С.) вкуса и питательности. 1903 год оканчивается, а причтовое пайковое довольствие за вторую половину этого года где-то застряло, надо полагать, его скушал сам доставщик, живущий где-то между Якутском и Алданом. Один пуд яричной муки здесь 5-6 рублей, но за эту цену нигде не найдешь его…

…Здешний священник (имеется в виду Георгий Степанович Кандинский  –  прим. С.С.) мне понравился своим широким добродушием и истинно христианским смотрением, пред которым мне остается лишь благоговеть. Славный старец!

По приезде на Оймякон, я, несмотря на болезнь, тотчас принялся по открытию здесь школы грамоты. На более широкую постановку школы не осмелился, вследствие незнакомства с якутским языком. Здание школы, запущенное после отъезда моего предместника, приведено в возможный порядок. Хотя и нельзя сказать, чтобы в нем было тепло, но, однако, заниматься все-таки можно, если уж не будет очень сильных, переходящих норму, морозов. Явилось 5 мальчиков-новичков, с которыми я занялся с 1 декабря, после молебствия, отслуженного накануне уроков в доме священника. Дело идет ладно, хотя и не без затруднений, так как в школьной библиотеке не оказалось ни одной методики - ни Павленкова, ни Бунакова, ни Брайковского (очень хороший букварь), ни мела, ни досок, ни грифелей и тому подобных учебных принадлежностей.

 

 

 

 

Чтобы не дать заглохнуть делу, я открыл свой собственный ящик и весь свой сделанный в городе небольшой канцелярский запас отдал в пользование школы. О неотложных нуждах собираюсь писать в Охотское отделение, авось оттуда снабдят самым необходимым… …Занявшись этим письмом, я сам не знаю, когда отправлю и когда получите вы его. Тангара биляр! (Бог знает! /с як./ — прим. С.С.).

 

 

 

 

 

 

 

Говоря о распространении грамотности  в нашем захолустье, изолированном от центров епархиально-учебного управления и умственной жизни, я позволю себе представить Вашему вниманию следующее мнение свое. На Оймяконе должна бы функционировать не школа грамоты, а одноклассная церковно-приходская школа. Основанием такого мнения могло служить то, что у здешнего населения сильно развито сознание  необходимости образования и выгод его, чему никоим образом  не может соответствовать школа грамоты. В данном случае она почти бесполезна: нужна именно церковно-приходская школа с особым учителем, основательно знающим свое дело вообще и туземное наречие в частности. Чем скорее будет открыта такая школа, тем лучше.

Продолжение следует…

Избранное
  • 19 октября 2020 г., 23:01
    бириккиус   Пожаловаться

    Хороший рассказ

  • 20 октября 2020 г., 11:49
    0549663   Пожаловаться

    Тангара биляр!))

  • 20 октября 2020 г., 12:42
    Gzm   Пожаловаться

    Вот поэтому якуты носят русские православные имена

  • 20 октября 2020 г., 12:59
    Petr-1   Пожаловаться

    "Положительное влияние православия на жизнь АБОРИГЕННОГО населения Якутии XIX–начала XX века неоспоримо." Население Якутии это не Аборигены. Аборигены (лат. Aborigines от ab origine, от начала) — жители племён, которые далеки от цивилизации, издавна там обитающие в отличие от поздних переселенцев. Сами эти священники аборигены.

  • 20 октября 2020 г., 13:03
    Mammba   Пожаловаться

    Все якуты - православные!

  • 20 октября 2020 г., 14:06
    Jkm-1974   Пожаловаться

    не знаю как сейчас , а в семедесятых в этой церкви был детсад - я водил туда брата

    Оймякон моя родная сторона, где похоронены мои предки..

    • Автор
      20 октября 2020 г., 14:16
      sachaja   Пожаловаться

      Jkm-1974, последняя церковь в Томторе была разобрана в 1929 г., а бревна перевезли в с. Оймякон и возвели какое-то общественное здание, которое позже сгорело. Может вы это имели в виду?

      • 21 октября 2020 г., 14:24
        Jkm-1974   Пожаловаться

        sachaja, вы путаете - в Томторе клуб был из церкви и мы там на танцы ходили , хотя , может , вы правы , но тогда нам так говорили , а в Оймяконе на детсаде была металлическая пластинка с надписью, что раньше это была церьковь

  • 20 октября 2020 г., 15:42
    Viktorivika   Пожаловаться

    Шикарный рассказ! Как хорошо умеет излагать свои мысли, описывать природу. Жду продолжения.

  • 20 октября 2020 г., 15:55
    Мужик_   Пожаловаться

    Просто делается обидно за якута, и досадно на него. Десятки и сотни лет мучит он сам себя и свою скотину, теряет дорогое время и здоровье, подвергает свою и чужую жизнь опасностям, но не только не хочет проникнуться сознанием необходимости в приискании способов более легкого передвижения, нежели какое искони существует у него, но и как бы старается отогнать от себя всякую мысль об этом. Проклятое невежество, узаконенное веками, держит слишком крепко в плену нашего туземца и вряд ли скоро выпустит его.

     

    Да уж....

    Немного с того времени якуты изменились....

  • 20 октября 2020 г., 16:41
    Fotij   Пожаловаться

    фото у школы-юрты - о, барахсаттар...)

     

     

  • 20 октября 2020 г., 18:00
    Caribu   Пожаловаться

    Дневник - как литературный рассказ. Как пишет, зачитаешься.

Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться или зарегистрироваться
Включите премодерацию комментариев
Все комментарии к этому посту будут опубликованы только после вашего подтверждения. Подробнее о премодерации
Обратная связь